Жена брата. На перекрестке судьбы

Глава 6

Ольга

Горло дерет от резкого запаха хлорки и лекарств. Воздух сухой, почти колючий, но от этого не легче — он словно впитывается в кожу, заставляя трепетать каждую клетку. Я сижу на краю кровати и смотрю на Игоря, который стоит у окна, широко раскинув плечи, словно пытается удержать себя в руках.

А у меня в этот момент душа рвется в мелкие клочья.

— Ты мне не ответил, — пытаюсь сдерживаться, чтобы голос так сильно не дрожал. — Как ты мог? С Лерой… Почему?

— Так тебя же трогать нельзя, — спокойно сообщает он. — А мне что, целибата придерживаться? Я не папа Римский, чтобы обет безбрачия соблюдать.

Я чувствую, как что-то внутри меня ломается с сухим хрустом. Даже не от слов — от того, как он их говорит. Даже без намека на вину. С какой-то легкой ленцой в голосе, будто мы обсуждаем погоду, а не то, что он спит с моей сестрой!

— Ты серьёзно? — мой голос срывается. — Я, между прочим, твоего ребёнка ношу! Семь месяцев, Игорь! Семь!

Муж медленно поворачивается, опирается спиной на подоконник и смотрит так, будто я ему надоела своим «девичьим нытьём».

— Да, носишь. И что? Ты думаешь, это меня должно на цепь посадить? — он разводит руками, и в этом жесте такая фальшивая усталость, что меня пробирает до дрожи. — У тебя свои потребности, у меня свои.

— У меня сейчас одна потребность, — я поднимаюсь, чувствуя, как тяжелеет живот и ноет поясница, — чтобы отец моего ребёнка вёл себя как мужчина, а не как…

Я осекаюсь, потому что слова, которые вертятся на языке, слишком грязные.

— Как что? — ухмыляется он. — Скажи уже. Всё равно мы оба знаем, что я не святой.

Я отворачиваюсь, потому что, если посмотрю на него ещё секунду, не удержусь и ударю. А мне сейчас нельзя — я должна думать о ребёнке.

— Господи, да что ж ты за человек? Ладно, меня тебе не жалко! Так хоть малыша пожалел бы…

— А с херали мне его жалеть, он еще даже не родился, — хмыкает он.

— Как ты можешь? — почти кричу я, не сдерживая слёз.

— Как я могу? Ты реально хочешь знать? — шипит яростно.

— Что знать?

— Правду.

— Какую правду? — хлопаю глазами глядя на мужа.

Игорь отводит взгляд, и в его глазах мелькает что-то странное — может, даже жалость.

— Ребенок, что сейчас живет в тебе — не от меня, — говорит он с плохо скрываемым омерзением в голосе.

Я сжимаю руки в кулаки, пытаясь удержать дрожь.

— Как это?

Игорь поднимает голову, глаза сверкают холодом.

— Я когда был ребёнком переболел свинкой. Эта болезнь лишила меня способности иметь детей. Это не мой ребёнок, — выплевывает он. И мне всё равно, — безжалостно режет каждым словом.

Я хватаюсь за край кровати, чтобы не упасть. В ушах звенит, сердце бьётся так, что кажется — ещё секунда, и оно выломает мне ребра.

— Ты… врёшь, — выдыхаю я, почти не слыша собственный голос.

— Да что мне врать? — Игорь криво усмехается. — Думаешь, я рад, что мой родовой фонд прервётся на мне? Но факты — упрямая вещь. И ты, дорогая, сейчас носишь чужое.

Меня начинает трясти — от страха, от злости, от того, что он только сейчас мне это говорит.

— Не понимаю. А чей он тогда? Кто отец ребенка?

— Какая теперь разница.

— Какая разница? — выкрикиваю, и в груди всё сжимается, будто кто-то сжал стальной обруч. — Это мой ребёнок! Я чувствую каждое движение, каждое шевеление! И ты мне просто говоришь: «Какая разница»?!

Я запускаю пальцы в волосы и отчаянно тяну их вверх.

— Значит, ты мне всё время лгал?! — кричу я, слёзы катятся по щекам, живот ноет от напряжения. — Всё это время… ты спал с Лерой, а я думала… думала, что мы семья! А теперь и ребенок… Ты знал и молчал? Ты мог хотя бы попытаться сказать мне правду раньше, — голос мой срывается. — Я доверяла тебе. А ты… Ты разрушил всё.

Я опускаю голову и чувствую, как слёзы снова катятся по щекам. В этом горьком молчании я понимаю — мы больше не семья. Все разрушено.

— Мы и сейчас семья, — отвечает он холодно.

Я замираю, не в силах поверить своим ушам.

— Да о чем ты говоришь? — мой голос дрожит от ярости и боли.

Игорь медленно поворачивается ко мне, взгляд его становится каким-то сосредоточенным, деловым.

— Слушай внимательно, Оля, — говорит он ровно, будто читает лекцию. — Всё это… — он указывает рукой на меня, — часть моей карьеры. Завтра меня официально назначат консулом Франции в Лионе.

Я моргаю, не понимая. Какая к черту Франция?! Какой теперь уж Лион?!

— Ты что, серьёзно? — шепчу я.

— Да, — спокойно кивает он. — Для работы мне нужна крепкая репутация. Для репутации — семья и дети. Для семьи — видимость. Всё это… необходимо для карьеры. Я не могу позволить себе скандалы, Ольга. У меня наконец-то появился шанс проявить себя. И никто мне в этом не помешает. Даже ты, дорогая. Тем более ты.

Я чувствую, как внутри меня всё застывает. Сердце стучит как молот, пальцы сжимаются в кулаки.

Он смотрит на меня, глаза слегка потемнели, но внутреннее напряжение не исчезает. Он дипломат, идеально подготовленный к публичной игре, но теперь я вижу человека за маской. И это — совсем другой разговор.

— Документы на выезд почти готовы. Родишь во Франции. Это лучший выход из сложившейся ситуации, — произносит он ровно, словно зачитывает статью из конституции.

Я поднимаю глаза, с трудом удерживая слёзы, и голос срывается:

— Никуда я не поеду! Никогда!

Он медленно шагает к окну, оборачивается и смотрит на меня ледяным своим взглядом.

— Выхода нет, Оля, — его голос становится резким, безжалостным. — Если не поедешь со мной, у тебя не будет ни кола, ни двора, ни гроша за плечами. Ты останешься одна, с ребёнком. И у тебя не будет ничего. Ничего. Понимаешь?

Я чувствую, как внутри что-то ломается окончательно. Сердце стучит, как безумное, пальцы дрожат. Словно весь мир сжимается до размеров кулака.

— Ты останешься бомжихой на улице, ибо даже своей матери ты не нужна. Она была только счастлива спихнуть тебя замуж. Забыла, что ли, как было? Ей плевать на тебя было всегда. Лера — любимая дочка, от второго брака, от мужчины, которого она действительно хотела. А ты — от того, за кого её заставили выйти, чтоб «не позориться».