Жена брата. На перекрестке судьбы

Глава 8

Ярослав

Я вхожу в ресторан. Холодный поток кондиционеров обволакивает меня, смешиваясь с густым ароматом дорогого кофе, жареного мяса и терпкого вина. Здесь всё слишком идеально — нарочито вылизано. Скатерти выглажены до хруста, бокалы выставлены как под линейку, на стенах — картины в тяжёлых золотых рамах.

Я знаю такие места. Их создают не ради еды и уж точно не ради уюта. Здесь договариваются, ломают, покупают и переписывают чужие судьбы — под соусом «высокого вкуса».

Ко мне почти сразу подходит администратор — высокий, холёный, с безупречной улыбкой на все тридцать два.

— Добрый вечер, — голос его мягкий, учтивый. — Будьте добры, назовите свое имя.

— Ярослав.

Он смотрит в свою планшет.

— Вас уже ждут. Разрешите, я провожу.

Я лишь киваю.

Он разворачивается, и я иду за ним по залу. Шорох его дорогих туфель по мрамору едва различим, и мне даже любопытно, как он репетировал каждое движение, чтобы производить впечатление.

У углового столика он останавливается, слегка склоняет голову:

— Ваш стол, — произносит с тем самым отточенным уважением, которое требует немалых усилий.

Я усмехаюсь краем губ и прохожу вперёд, не дожидаясь, пока он отодвинет для меня стул.

За столом уже сидит моя мачеха — Алла Борисовна.

Её невозможно не заметить — даже если бы она сидела среди сотни женщин. Время не сломало её — напротив, оно придало лицу четкости и уверенности. Эта женщина стареет красиво — дерзко, вызывающе, будто сама бросает вызов времени. Идеально уложенные волосы, серый шёлковый костюм, сидящий на ней так, словно ткань подчинялась её телу. На запястье — тонкий жемчужный браслет, и холод его блеска будто вторит её взгляду, от которого по коже пробегает стылый ток.

Она видит меня, и её губы растягиваются в улыбку. Но это не радость — скорее оскал.

— Ярослав, — она тянет моё имя так, будто пробует его на вкус, и этот вкус ей не нравится. — Сто лет не виделись.

Так вертится ответить: и нахрена мы встретились?!

— Давно, — отвечаю я сухо, присаживаясь напротив.

Она делает знак официанту, даже не спрашивая, чего хочу я. В этом вся она: всегда решала за других, всегда ставила свою волю выше. Ей было, мягко говоря, насрать на желания других. Она всю жизнь всем диктовала — жестами, взглядами, одним движением руки. И каждый раз, когда она так делала, люди подчинялись, словно это было естественно. Она не терпела равных. Для неё окружающие всегда были вторым сортом.

Перед нами тут же появляется бутылка вина, хрусталь бокалов звенит почти издевательски.

— Как перелёт? — её голос звучит безупречно, как вежливость, которой она никогда не чувствовала.

— Нормально, — киваю.

Она берёт бокал, делает маленький глоток. И молчит. Я тоже молчу. Между нами повисает тишина, натянутая, как струна.

— Ты сказала, что у тебя есть важный разговор, — смотрю на нее прямо, не моргая.

— Да. Есть, — мачеха чуть откидывается на спинку кресла и перекатывает бокал в пальцах. — Вопрос касается Игореши, — спокойно произносит она наконец. — Ему нужны деньги для переезда. Да и ребенок скоро появится – это растраты больший, тем более во Франции. А в нашей семье их много только у тебя, — улыбается так, словно комплимент сказала.

Вот это наглость!

Я хмыкаю, не притрагиваясь к вину.

— То есть, правильно понимаю: теперь я должен проспонсировать твоего сына?

Она чуть приподнимает брови.

— Он твой брат, Ярослав. Хоть и единокровный.

— К сожалению, — киваю.

Мачеха делает ещё один размеренный глоток.

— Ты всегда был эгоистом.

Капец просто! Вот кто бы говорил сейчас.

Я усмехаюсь.

— Забавно слышать это от женщины, которая всю жизнь думала только о себе.

В её взгляде мелькает тонкая искорка раздражения, но губы по-прежнему улыбаются.

— Я никогда не думала только о себе. Я думала о семье, — произносит она с подчёркнутой тяжестью. — Тебя вот воспитывала. Игоря.

— Да что ты говоришь, — я наклоняюсь ближе, стараясь, чтобы голос звучал тише, но жёстче. — Воспитывала? Ты?

Её улыбка чуть дрогнула. На долю секунды, но я заметил.

Она аккуратно ставит бокал на стол, скользит по мне взглядом. Прикидывает, стоит ли давить дальше.

— Удивительно, как ты любишь преувеличивать, Ярослав, — произносит она почти лениво. — Может быть, именно поэтому ты так и остался в стороне? Не смог встроиться. Не захотел.

— Я просто лет в пятнадцать замахался выслуживаться перед тобой, чтобы ты любила меня, так же как своего сына, — резко отвечаю.

— Я всегда любила вас одинаково…

Я откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки на груди.

— Перестань, — перебиваю. — Я давно не мальчик и эти речи на меня не действуют.

В её глазах на миг мелькает сталь.

Я делаю паузу, позволяя её словам повиснуть в воздухе, и только потом спокойно, почти лениво отвечаю:

— Денег Игорю я тоже не дам, — я слегка наклоняюсь вперёд, не сводя с неё взгляда.

Тишина снова становится плотной, как бетон. Она не отводит взгляда, и я тоже.

С ней всегда нужно было быть предельно точным, собранным, сильным. Любая слабость — и она превращала её в оружие.

— Интересно получается, — её бокал замирает на полпути ко рту.

— Что тебе интересно?

— То, что ребеночка заделал ты, а кормить его должен Игорь?

— Во-первых, я его не заделал. Это ты полгода назад на этот самом месте просила, умоляла, чтобы я в очередной раз помог твоему «Игореше», — я делаю ударение на слове, и она морщится, будто я сплюнул ей прямо в бокал. — Заливала мне про общий генофонд, потому что у твоего сыночка, прости за прямоту, — пусто… А во-вторых, — продолжаю, наклоняясь чуть ближе, — ребенок, которого носит Ольга действительно мой. И Ольга с Игорем об этом узнают.

Её пальцы на мгновение застывают на ножке бокала:

— Нет!

— Да.