Жена брата. На перекрестке судьбы

Глава 11

Ольга

Машина скользит по ночному городу, и мне кажется, будто я плыву в каком-то чёрном аквариуме. Огни фонарей мелькают, расплываются, отражаются в стекле — и каждый удар колёс по шву асфальта отдаётся внутри меня. Мы едем молча. Ярослав сам за рулём — неподвижный, как из камня. Его профиль — резкий, тёмный, почти хищный. Глаза прикованы к дороге, пальцы уверенно держат руль. В салоне тихо, лишь шорох шин и редкое дыхание.

Я смотрю на его руки и думаю: эти руки могут быть как надёжными, так и страшными. Я никогда раньше не была с ним так близко — вдвоём, в замкнутом пространстве. И с каждой минутой во мне растёт тревога. Я не знаю, куда он меня везёт. Он сказал — «в домик за городом», но для меня это звучит, как «в неизвестность».

В голове начинают оживать истории, которые я слышала о нём.

Первая история, которую Игорь рассказывал почти с удовольствием. В последнем классе школы, говорил он, Ярослав подрался с пятью старшеклассниками. Один против пятерых. Его избили до полусмерти, он попал в больницу, пропустил выпускные экзамены. «Но ему было плевать, — говорил Игорь, — он сам на них полез. Ему просто нужно было излить ярость. Это всегда так: в нём копится, а потом рвётся. У Ярослава непорядок с головой, и это видно ещё с детства».

Я тогда слушала и удивлялась: как можно так о брате? Но Игорь говорил это спокойно, почти буднично. И я верила.

Уже потом, когда мы были женаты, Игорь рассказал, что Ярослава выгнали из института. Не просто так, а потому что он на мотоцикле сбил какого-то парня. «Не случайно, — добавил он, — он тогда специально наехал, чтобы припугнуть. Но парень упал, сломал руку. Декан не стал замалчивать, и всё — отчисление. У него всегда была тяга к насилию, всегда. Он не умеет останавливаться».

Я никогда не могла представить Ярослава рядом с детьми, в кругу семьи — только где-то в тени, далеко, как чужого и опасного.

А потом была третья история, которую рассказывала его мачеха, мать Игоря. Мы сидели тогда в гостиной, Игорь вышел позвонить, и она вдруг тихо сказала, глядя куда-то мимо меня: «Ярослав опасный человек. Он идёт по головам. У него психопатическое поведение. Все его деньги — сплошные махинации с недвижимостью. Ты не понимаешь, Оля, но он живёт так, будто люди для него пешки». Её голос звучал почти устало, как констатация факта. Я тогда промолчала, но запомнила.

И вот теперь я еду рядом с этим человеком. С тем самым, о котором мне годами нашёптывали: «он жестокий», «он психопат», «он опасный». И он везёт меня куда-то в тьму, за город, туда, где нет людей и нет света.

Я стараюсь дышать ровно, но сердце колотится.

Почему он помогает? Зачем? Я не верю в его доброту. Не могу поверить. В этой семье никто не делает ничего просто так.

В темноте салона я украдкой всматриваюсь в его лицо. Скользящие по коже блики фонарей то выхватывают резкие линии скул, то прячут их обратно в тень. Его профиль словно высечен из камня — такой же холодный, строгий, беспощадный. Уголки губ напряжены, словно он привык держать всё под контролем, даже собственное дыхание.

Я пытаюсь найти в его выражении хоть что-то человеческое, тёплое, но вместо этого вижу только жесткость. Красивое лицо, слишком правильное, слишком сильное, будто создано не для ласки, а для удара. В свете фар встречных машин его глаза на секунду вспыхивают — и в этот миг я едва не вздрагиваю. Они темные, внимательные, но в них нет мягкости. В них — тишина, как в глубоком колодце, и эта тишина пугает сильнее, чем крик.

Я понимаю: да, он может быть надёжным, да, он умеет держать слово. Но я чувствую всем телом — стоит ему захотеть, и он сломает любого. Такого человека невозможно остановить. Он слишком сильный, слишком волевой.

И я боюсь его. Боюсь так, как боятся грозу в поле, чёрную воду под ногами, огонь, который легко превращается в пожар.

Я отворачиваюсь, но ощущение его присутствия не исчезает. Кажется, что в этой машине воздуха меньше, чем нужно, и каждый мой вдох даётся с трудом.

Стекло холодное, я прижимаюсь лбом, но даже сквозь него чувствую жар города, который мы оставили позади. Дорога всё темнее, редкие огни за окном превращаются в тянущиеся росчерки фар, а впереди — только чернота загородной трассы.

Сердце стучит слишком громко. Кажется, он слышит его биение, чувствует мою тревогу. Я не должна показывать страх, но он и так очевиден. И всё равно вопрос сам вырывается, хриплый, неуверенный:

— Почему ты сказал… — мой голос дрожит, и я сама это слышу, — …что не можешь оставить меня на улице? зачем я тебе?

Тишина. Только ровный рык мотора и редкий шум шин по асфальту. Он будто и не слышит. Или просто думает, стоит ли отвечать.

Я украдкой смотрю на него. Его лицо по-прежнему обращено к дороге. Челюсть сжата, глаза устремлены вперёд. Он выглядит так, словно внутри него идёт какая-то борьба, но он никому её не покажет.

Он молчит. Машина несётся по трассе, фары выхватывают из темноты куски дороги и ряды чёрных сосен. Я уже почти думаю, что он проигнорирует мой вопрос.

Но потом он поворачивает голову — медленно, слишком спокойно — и смотрит прямо на меня.

— Потому что если я забираю под свою защиту, — его голос низкий, глухой, почти шепот, — я не отдаю обратно. Никогда.

У меня по спине бегут мурашки.

Его слова звучат так, словно я не человек, а вещь. Словно он сказал приговор.

Я отодвигаюсь ближе к двери, стараясь не выдавать страха, но чувствую, как пальцы дрожат.

Он уже снова смотрит на дорогу, будто ничего не сказал. Только в челюсти играет едва заметное напряжение.