Жена брата. На перекрестке судьбы

Глава 15

Ярослав

Господи, как же хреново чувствовать себя беспомощным! Я привык держать всё под контролем. Бизнес, людей, сделки, даже собственную злость. Но сейчас — я не могу ничего! И от этого меня буквально разрывает во все стороны.

Ольга корчится на кровати, мокрые волосы прилипли к вискам, пальцы вцепились в подушку так, что костяшки побелели. Её дыхание прерывистое, будто она тонет. И каждый её стон — будто кулак в грудь.

Я хожу по комнате, как тот тигр, которого заперли в клетке и он шатается из угла в угол.

— Где, млять, эта чёртова скорая? — голос срывается. Я уже двадцать минут как на телефоне, ругаюсь с диспетчерами, требую. Но ответ один: «Ливень, упавшие деревья, машины не могут пробиться. Ждите».

Тьма, дождь стеной, село в стороне от трассы. И она — семимесячная беременность. Недоношенный ребенок. Слишком рано.

Глеб Данилов — хозяин дома, статный мужчина в джемпере со скандинавскими узорами, сидит в кресле и смотрит на меня спокойно, как на мальчишку, которому впервые дали в руки нож.

— Ты зря себя грызёшь, — говорит он негромко. — Всё будет хорошо. Женщины сильнее, чем мы о них думаем.

Я резко оборачиваюсь:

— Хорошо? Ты слышишь, как она кричит? Это хорошо?!

Он не моргает.

— Я слышу. И всё равно говорю: справится. Они всегда справляются.

А я не верю.

Поднимаюсь наверх. Захожу в комнату и становлюсь рядом.

Я вижу, как её сгибает пополам. Как она пытается сдержать крик, чтобы не выглядеть слабой, и от этого ещё страшнее.

— Дыши, — говорю глухо, наклоняясь к ней. — Дыши ровно. Я рядом.

Она открывает глаза — в них паника.

— Это слишком рано, — шепчет, почти не двигая губами. — Я не должна… ещё не должна…

— Тише. — Я беру её руку. Холодная, липкая от пота. Она пытается вырвать, но я держу крепче. — Слышишь? Ты не одна. Я с тобой.

Она отворачивается, сжимает зубы. Новый спазм проходит по её телу, и она всхлипывает. Я сжимаю пальцы сильнее, мне хочется забрать её боль себе. Но не могу.

Я могу купить полгорода. Могу закрыть сделки на сотни миллионов. Но сейчас я бессилен даже перед её дыханием.

Она резко вцепляется в простыню, выгибаясь от новой волны боли, и вдруг, почти срывающимся голосом, выдавливает:

— Уйди… пожалуйста… выйди…

Сначала я даже не понимаю.

— Что?

— Выйди! — уже громче, с отчаянием, с дрожью. — Я не могу при тебе! Не могу… Я сойду с ума…

У меня перехватывает горло. Всё внутри протестует. Каждая клетка орёт: «Останься! Не оставляй её!» Но её глаза — дикие, испуганные, будто я враг, будто своим присутствием делаю хуже.

— Оль… — я тянусь к ней, но она отдёргивает руку.

— Выйди, Ярослав! — почти крик. — Я не справлюсь, если ты смотришь!

Я отступаю на шаг, потом ещё. Стою у двери, вцепившись пальцами в косяк, как утопающий.

Она задыхаясь, закрывает глаза, сжимает подушку и отворачивается.

А я… я стою, слушаю её стон сквозь гул дождя и чувствую, как рушусь изнутри. Потому что впервые в жизни от меня ничего не зависит.

Возвращаюсь в гостиную.

— Ты когда-нибудь держал новорождённого? — вдруг спрашивает Глеб. Его голос спокойный, как дождь за окном.

Я оборачиваюсь.

— Нет.

— Я держал, — он улыбается уголками губ. — Племянников. У меня их целых два штуки. Каждый раз думал, что сердце не выдержит. Страшно. Но когда ребёнок делает первый вдох, ты понимаешь — ты зря боялся. Природа умнее нас.

Я смотрю на него и не верю. Не могу поверить, что всё действительно может быть «хорошо». Перед глазами только её лицо — бледное, измученное, сжатые губы, капли пота на лбу.

— Сколько ждать? — спрашиваю у него, словно он может дать мне часы и минуты.

— Столько, сколько придётся, — пожимает плечами Глеб. — Ты не можешь успокоить дождь. Не можешь сдвинуть деревья. Всё, что можешь — ждать и не мешать.

Я сжимаю зубы. Это самое тяжёлое — быть рядом и не иметь силы что-то изменить.

Ольга снова вскрикивает, резко, пронзительно. Её крик пронзает дом, гулко отражается от стен и будто разламывает мне ребра.

Я вскакиваю, но Глеб останавливает взглядом, почти незаметным жестом.

— Сиди. Ей сейчас надо пройти это самой.

Хочется разнести всё к чёрту, выломать двери, выбежать в ливень и тащить эту машину скорой на себе. Но я сижу, будто связанный, и слушаю, как наверху корчится женщина, которую я…

Глеб спокойно наливает себе чай, будто за окном не конец света. Его спокойствие выводит меня сильнее, чем собственное бессилие.

А наверху снова — её голос. Громче, пронзительнее.

Я отворачиваюсь к окну. За стеклом — сплошная тьма, косые полосы дождя, редкие вспышки фар где-то вдали. Где-то на втором этаже хлопает дверь. И тишина перед следующим криком кажется страшнее самого грома.