Жена брата. На перекрестке судьбы

Глава 16

Ольга

— Меня зовут Анна Петровна. Я врач. Не волнуйтесь, всё будет хорошо.

Я пытаюсь выдавить хоть слово, но губы дрожат. Вместо ответа из груди вырывается стон.

Ярослав стоит в дверях. Молчит. Высокий, мокрый, с тёмными каплями на волосах, будто сама буря вошла в дом вместе с ним. Его глаза прикованы ко мне. И от этого взгляда у меня бегут мурашки — не от страха, а от чего-то странного, пугающе-нового.

Анна Петровна оборачивается к нему:

— Мужчина, выйдите. Мне нужно место, и она будет нервничать.

— Я останусь, — глухо произносит он.

— Послушайте, — строго отвечает она. — Женщине лучше, когда рядом женщины. Вам здесь делать нечего.

И я вижу, как его челюсть напрягается, как будто он готов спорить, но вдруг его глаза встречаются с моими. Я сама не понимаю, зачем, но сжимаю пальцами край его пиджака и шепчу:

— Останься…

Анна Петровна морщится, но ничего не говорит. Лишь цокает языком и возвращается ко мне.

Боль накатывает снова, я вскидываю голову, и Ярослав сразу оказывается рядом. Его ладонь — тёплая, сильная — обхватывает мою руку. Я вцепляюсь в неё так, будто от этого зависит жизнь. Может быть, так и есть.

— Дыши, — его голос низкий, спокойный. — Просто дыши.

И я вдруг замечаю: он смотрит на меня не так, как раньше. Не холодно. Не жёстко. В его взгляде появляется то, что я никогда не видела прежде. Тепло. Решимость. Ответственность.

И я, сквозь шум дождя и сквозь боль, чувствую — я не одна. Даже если вокруг тьма, даже если мир рушится, даже если всё идёт не так, как должно, — он здесь.

Он держит меня.

И я впервые за долгое время верю, что мы справимся.

Я едва понимаю, что происходит вокруг. Всё сжимается до боли внизу живота и его ладони в моей руке. Мир сужается — только моё дыхание, стук сердца и тяжёлый шум дождя за окном.

— Дыши глубже, — Анна Петровна говорит спокойно, но быстро. — Когда схватка идёт — дыши со мной. Вот так…

Я стараюсь повторять, но сбиваюсь, и тут Ярослав наклоняется ко мне, его голос рядом с ухом:

— Смотри на меня. Только на меня.

Я поднимаю взгляд. Его лицо близко, мокрые пряди прилипли ко лбу, глаза — тёмные, напряжённые, но в них что-то, что держит меня сильнее, чем руки врача. Я цепляюсь за этот взгляд, как за спасение.

— Вот умница, — Анна Петровна кивает. — Молодец. Держись.

Схватка накатывает так резко, что я почти кричу, но тут же ощущаю, как Ярослав сильнее сжимает мою ладонь.

— Я рядом, — его голос низкий, твёрдый. — Не отпущу.

Я хочу сказать что-то — но из горла вырывается только стон. Слёзы текут сами по себе.

— Больно… Ярослав… я не смогу…

— Сможешь, — он отрезает так уверенно, будто это приказ. И в тот же момент его ладонь ложится на мой лоб, отводит влажные волосы. — Ты сильная. Ты справишься.

Я не понимаю, откуда во мне силы слушаться. Но слушаюсь. Дышу так, как он говорит. Сжимаю его руку так, что ногти врезаются в кожу.

— Хорошо, — Анна Петровна спокойно, но решительно командует. — Всё идёт быстро. Соберись.

Очередная схватка накатывает, и я почти теряюсь в боли, но чувствую, как Ярослав наклоняется ещё ближе. Его дыхание горячее, слова — будто сквозь бурю:
— Ты не одна. Я здесь. Слышишь? Только держись за меня.

И я держусь. Из последних сил.

Мир плывёт — дождь, свет лампы под потолком, запах яблок и дерева, крики и всхлипы, мои собственные сбивчивые вдохи. Но всё это — будто фон. Главное — его рука, его голос, его глаза.

И когда Анна Петровна резко говорит: «Ещё чуть-чуть, давай, сильнее!», я почти кричу, но делаю, как она велит. Потому что рядом он. Потому что он не отпускает.

Я даже не замечаю, в какой момент всё заканчивается. Лишь слышу резкий, пронзительный крик — первый крик моего ребёнка.

Я обессиленно падаю на подушки, дыхание рвётся, слёзы текут по щекам. И только тогда я осознаю — я жива. И ребёнок жив.

Анна Петровна поднимает крошечное, красное, кричащее существо.

— Поздравляю, мальчик!

А я смотрю не на него. Я смотрю на Ярослава.

Он стоит с тем же напряжением в челюсти, но глаза его — другие. В них что-то, что невозможно описать. И в этот миг я понимаю: он держал не только мою руку. Он держал меня целиком.

Мне кладут крошечный свёрток на грудь. Тёплое, дрожащее тельце. Запах — сырой, новый, такой живой, что сердце сжимается до боли. Я почти не верю, что это моё. Что всё уже случилось. Что этот первый крик, который разрезал тишину, — из моего тела, из моей жизни.

— Вот он, — Анна Петровна улыбается мягко, совсем по-другому, чем минуту назад. — Твой мальчик.

Я опускаю глаза и вижу сморщенное личико, крошечные кулачки, которые дёргаются в воздухе. И меня прорывает — слёзы льются безостановочно. Я шепчу сквозь рыдания:
— Здравствуй… здравствуй, малыш мой…

Я боюсь пошевелиться, боюсь спугнуть этот момент. В груди будто распахивается пустота, куда входит свет, и я задыхаюсь от того, как больно и прекрасно одновременно.

Я чувствую, что рядом кто-то двигается. Поднимаю взгляд.

Ярослав стоит так близко, что я могу дотянуться до него рукой. Он всё ещё напряжён, плечи — словно каменные, но глаза… Я никогда не видела таких глаз. Там нет ни холода, ни злости, ни привычной отстранённости. Там только одно — будто он сам не верит, что это правда.

Он смотрит на ребёнка так, будто мир сузился до этого крошечного существа. И на меня. Его взгляд задерживается, и мне становится страшно не от боли, не от родов, а от того, что он видит меня всю — до самой глубины.

— Он… красивый, — глухо произносит он, и в голосе впервые слышится что-то, похожее на дрожь.

Я киваю, прижимаю малыша крепче. Слёзы продолжают катиться. Я не могу остановить их.

— Спасибо, — вдруг шепчу ему, сама не зная зачем. Может, за то, что он не отпустил мою руку. За то, что был рядом, когда я думала, что погибну в этом море боли и страха.