Жена брата. На перекрестке судьбы

Глава 17

Ярослав

Утро тянется вязко, как густой мёд. За окнами больницы рассвет бледный, серый, будто весь мир забыл включить краски. В коридорах всё тот же запах антисептика, сырости и какой-то отчаянной усталости. Я стою у двери палаты, смотрю на Ольгу — она спит, уставшая, с бледным лицом, губы чуть приоткрыты. На её груди — маленький комочек, завернутый в белую ткань. Мой сын. Едва заметно шевелится, и я ловлю каждый его вздох, будто сам дышу вместе с ним.

Не хочется уходить. Совсем. Но я знаю: мне надо. Слишком много дел. Да и если останусь ещё на час, то просто не смогу сдвинуться.

Я выхожу в коридор, набираю номер Марата.

— Подъезжай к главному входу, — говорю. — Через двадцать минут.

— Понял.

Отключаю телефон, и ощущение — будто выключил часть себя.

Спустя двадцать минут машина уже ждёт меня у входа. Как всегда чистая, чёрная, блестящая даже под мрачным небом. Сажусь на заднее сиденье, хлопаю дверцей.

— Домой, — коротко бросаю.

Марат кивает и трогается. Мы катим по пустым улицам, город ещё не проснулся окончательно. На асфальте блестят лужи после ночного ливня, редкие машины мелькают, как привидения.

Я откидываюсь на сиденье и закрываю глаза. Но вместо сна — мысли.

Говорить ли ей? Стоит ли открыть правду? Что это мой ребёнок, что он — не случайность, не ошибка. Что кровь в его венах — моя. Что он часть меня.

Я представляю её лицо. Глаза, полные страха. Может быть — ненависти. Её губы, дрожащие, когда она говорит, что не верит в мою доброту. Она и так меня боится. А если узнает правду — возненавидит окончательно. Игорь старательно заливал ей в уши, что я чудовище. И для неё это станет ещё одним доказательством.

Но и молчать трудно. Потому что я смотрю на ребенка и понимаю — он часть меня. Моя плоть, моя кровь. Не чужой. А значит, я имею право.

Я ведь никогда не имел семьи. Никогда не хотел. Думал, зачем она мне, если я всю жизнь был лишним?

Отец был занят только делами. Вечно в командировках, вечно с телефоном у уха, с блокнотом, исписанным цифрами и фамилиями. Его мир — совещания, сделки, контракты, аэропорты. Я не помню, чтобы он читал мне сказку на ночь или хотя бы спросил, как прошёл день. Помню только его спину в дорогом пальто, когда он выходил за дверь, и редкие звонки из разных городов: сухие, короткие, больше похоже на отчёт, чем на душевный разговор с сыном.

Мама умерла слишком рано. Так рано, что я даже не успел толком понять, какой могла бы быть жизнь с ней. Остались лишь обрывки: запах её духов на шубе в которую я зарывался носом и долго втягивал в себя воздух, пытаясь напитаться ею. Я думал, что таким образом я запомню ее навсегда. Её руки, гладящие мои волосы, смех, который заполнял кухню. Потом всё оборвалось. И я остался один в доме, где мачеха смотрела на меня, как на мусор, который собрали, а вынести не успели.

Она никогда не говорила это вслух, но в её взгляде все это было. Ей был нужен отец, его статус, его деньги. А я… я был обузой. Пятым колесом в телеге. Напоминанием о женщине, которая была до неё. С каждым годом она всё меньше скрывала раздражение. Я рано понял, что в родительском доме для меня нет места.

Я научился драться на улице. Там хотя бы всё честно: если ты слабый — тебя бьют. Если сильный — выживаешь. Там не было фальши, не было холодных улыбок за завтраком. Там было просто: либо ты держишься, либо тебя ломают. И я держался. И- последних сил царапался. Сбивал кулаки в кровь, поднимался, когда валили на землю, и каждый раз вставал снова и снова.

Воровал время у судьбы, вырывал своё место в этом мире. Зубами выгрызал. Никто не подставлял плечо. Никто не говорил: «Я рядом, сынок. Давай! Вперед! У тебя все получится.». У меня не было никого. Только я и моя сила. Моя злость. Моё упрямство.

Так я рос. Так я строил себя сам. И, казалось, смирился: моя жизнь — одиночество. Моё будущее — работа, бабки, власть. Всё, что можно удержать руками. Остальное — мыльный пузырь.

Мне еще в универе препод когда-то скаазал: Найди свою точку опоры и верти вокруг себя Землю. Я так и сделал.

И вдруг теперь — это.

Семья.

Неожиданная, чужая, вроде бы не моя… но на самом деле — моя до последнего вздоха.

Сегодня я смотрел на этого ребёнка — такого маленького, сжатого в комочек, и чувствовал, как внутри что-то ломается. Он — не просто кусок судьбы, свалившийся на меня. Это продолжение меня самого. Он дышит — и я дышу вместе с ним.

И Ольга. Такая хрупкая, упрямая, со страхом в глазах и с тем упорством, которое я узнаю, потому что оно во мне самом. Я видел, как её корёжили схватки, как она сжимала зубы, но не сдавалась. Я слышал её крики — и впервые в жизни понял, что есть боль, которую невозможно побороть кулаками. И есть сила, которая не в мускулах и не в деньгах.

Я всю жизнь был один. Но теперь это уже не так. И от этой мысли страшно. Потому что я не умею быть другим.

Я даже не знаю каково это быть отцом?

Что, если однажды сын будет смотреть на мою спину, так же, как я когда-то смотрел на его? Что, если я не смогу быть рядом?

У меня нет примера. Нет образца. Я понятия не имею, как быть родителем. Я умею защищать, удерживать, ломать врагов. Но могу ли я любить?

Ольга боится меня. Я вижу это в её глазах. Я привык, что люди боятся. По правде говоря, это даже удобно, это даёт контроль. Но когда боится она — мне тяжело. Я хочу, чтобы она верила, а не дрожала рядом и не дергалась каждый раз, когда я прикасаюсь к ребенку. Чтобы могла сказать хоть раз: «Я доверяю тебе».

Но может ли она? Если узнает всю правду? Что мальчик — мой. Что я знал и молчал. Что я втянул её в эту жизнь, как в ловушку.

Семья… для меня это слово всегда звучало, как шутка. Как насмешка над тем пацаненком, которого бросили на произвол судьбы. А теперь я сам оказался перед выбором. Либо отступить, сохранить привычное одиночество. Либо шагнуть — и рискнуть потерять всё, что выстроил.