Жена брата. На перекрестке судьбы

Глава 21

Ольга

Я остаюсь в роддоме. Пять дней — так сказала врач. Потому что малыш родился слишком рано, потому что ему нужен постоянный контроль. Потому что на этом свете он ещё слишком хрупкий. И во всем этом я виню только себя. Потому что, мне кажется, что он родился преждевременно исключительно по моей вине.

Проходит три дня.

Я почти не покидаю палаты. Всё моё время — это он. Маленький комочек в кроватке рядом. Его дыхание, его тихие посапывания, его крохотные пальчики, цепляющиеся за мой палец. Я разговариваю с ним шёпотом, как будто боюсь спугнуть. Рассказываю ему, какой мир ждёт его снаружи — не знаю, красивый ли, но он хотя бы есть. И наверняка он интересный. Целую макушку, вдыхаю запах молока и понимаю, что это теперь мой единственный смысл.

Но иногда, когда ночь опускается над нами, а тишина становится вязкой, меня накрывает пустота.

Я думаю о нём. О Ярославе. Вспоминаю как я в его руках чувствовала себя защищённой, даже когда боялась его самого. Он держал меня, пока я рождала, и мне казалось, что никому и никогда больше я не поверю так, как ему.

Глупости, наверное… но мне так хочется представить себе, что мы его семья. И что сын наш общий. А еще я думаю о том, как наверное, хорошо быть его женщиной…

Дура я блаженная, конечно! Но мне очень приятно об этом фантазировать.

Но вот уже три дня его нет.

Ни звонка, ни визита, ни короткой записки — ничего. Будто растворился. Будто та, роковая ночь, была только сном.

Я уговариваю себя ни ждать, ни надеяться. Но всё равно ловлю каждое движение в коридоре, каждый стук шагов. Каждый раз думаю: может, это он? А это оказывается медсестра или санитарка.

И с каждым разом во мне крепнет холодная мысль: он вернулся к своей жизни. К своим делам, к деньгам, к власти. У него есть всё — и нет места для меня. Для нас.

Я грущу от этой мысли больше, чем должна. Разве он мне кто-то? Разве он обещал что-то? Нет. Он просто помог. И всё. Я должна быть благодарна — и точка.

Но сердце предательски сжимается, когда я понимаю: я всё-таки ждала. Ждала, что он станет моей защитой хотя бы ненадолго. Ждала, что я могу позволить себе быть не одной. Но, похоже, рассчитывать не стоит.

Игорь тоже не появляется. Не звонит, не пишет.
Но я даже рада тому, что его нет.
Я слишком хорошо помню его слова: что я нужна ему только как часть картинки, что и я, и ребёнок — лишь удобный аксессуар для карьеры.
Я рада, что он исчез. Пусть и дальше живёт, как будто нас не существует.

Мама… тоже молчит.

Ни звонка, ни сообщения. Словно её нет. Но я-то знаю — она есть. Просто ей всё равно.

Ей никогда не нужен был мой ребёнок. Да и я сама, кажется, тоже.

Лера… сестра.

О ней я думаю с горечью и злостью. У меня нет сомнений с кем она проводит эти дни. Я видела их с Игорем собственными глазами.

Больно от этих мыслей так, что внутри всё сжимается. Больно понимать, что я никому не нужна. Кроме него. Маленького. Моего сына. Я глажу его крошечную спинку и думаю: ради него я должна держаться.

Иногда я вспоминаю Глеба и его жену, которые так тепло приняли нас у себя. Вспоминаю их светлые лица, их заботу. И на мгновение становится легче.
Но я не хочу пользоваться их расположением. У них есть своя жизнь, свои дети, свои заботы. Я не имею права навязываться.

И вот так проходят мои три дня.
Они одинаковы и разные. В каждом — усталость, тревога, любовь, и ещё тень одиночества, которая ложится на всё, что я делаю.

А потом дверь палаты снова открывается.

Я поднимаю голову — и сердце замирает.

Алла Борисовна.

Холодная, собранная, элегантная, как всегда. В дорогом костюме, с сумкой, от которой пахнет кожей и духами. Её шаги твёрдые, уверенные. Она словно приносит с собой не заботу, а стужу.

Я застываю, прижимая сына к груди.

— Добрый день, Ольга — её голос звучит спокойно, даже чуть насмешливо. — Решила проведать. Как ты?

Она смотрит не на меня. На ребёнка. Её взгляд цепкий, холодный, расчётливый, как будто она оценивает не живое существо, а инструмент для своих целей. Я не знаю точно, какие именно, но ощущение, что малыш — всего лишь часть её планов, заставляет меня сжиматься в груди.

Я сглатываю, пытаюсь выдавить улыбку, но губы не слушаются.

— Спасибо, что пришли, — говорю тихо.

Она чуть приподнимает уголки губ — не улыбка, а намёк.
Садится на стул рядом с кроватью и кладёт сумку на колени.

— Мы должны поговорить, — произносит она и наклоняется ближе. — У меня есть к тебе предложение.

Внутри меня всё сжимается в тугой ком. Сердце стучит в груди так, будто хочет вырваться наружу. Я держу малыша на руках, прижимаю его к себе, ощущаю его тепло, дыхание, хрупкое биение маленького сердца, и одновременно понимаю: впереди разговор, от которого зависит вся моя жизнь и жизнь сына.

— Какое ещё предложение? — выдавливаю я, пытаясь держать голос ровным, хотя внутри дрожь.

Она медленно смотрит на меня своими ледяными серыми глазами, без тени тепла.

— Через два дня тебя выписывают, — спокойно говорит она. — Малыш недоношенный, и дальше тебе придётся заботиться самой. А куда идти? Где жить? Ты подумала об этом?

Я сжимаю руки на покрывале. Всё внутри горит тревогой. Действительно, куда идти? Кому обратиться? Мама молчит, сестра с Игорем, Глеб и его жена заняты своей жизнью. А Ярослав… он не появлялся последние дни.

— Ты понимаешь, — продолжает она, — что по закону, раз вы с Игорем официально женаты, в графе отец автоматически будет указано его имя.

Я моргаю, словно не веря услышанному: я об этом даже не думала…

— А вы знаете что…

— Что мой сын, бесплоден? — вскидывает брови. — Знаю. И что? Разве, это что-то меняет?

Я смотрю на нее не моргая.

— И что… и что вы предлагаете? — спрашиваю тихо.

— Ничего необычного, — отвечает она ровно, холодно. — Тебе просто нужно оформить свидетельство о рождении. Не делать отказов от отцовства, не придумывать никаких схем. Всё законно. И ребёнок будет в безопасности, обеспечен всем необходимым.