Жена брата. На перекрестке судьбы

Глава 24

Ярослав

— Слушай внимательно, — уже практически рычу я. — Я забираю и Ольгу. И ребёнка. Точка.

Мачеха резко выпрямляется, глаза сверкают.
— Ты никого не заберешь, Ярослав.

— А кто мне помешает? Ты что ли? — я поднимаюсь с кресла. Взглядом давлю сильнее, чем криком.

— Это мой дом и я буду решать, кто и куда поедет!

— Ошибаешься. Ты здесь никто. Паразит на шее чужого мужа. А я — отец ребёнка. И я забираю то, что принадлежит мне по праву.

— Ты не смеешь так говорить со мной! — её голос взрывается визгом. — Я сделаю всё, чтобы ты этого не получил. Я в суд пойду, я…

— Ты меня пугаешь... Неужели ты скатилась до уровня интеллекта своего сына? — одним шагом я сокращаю расстояние, нависаю над ней. Она инстинктивно отступает, хотя пытается держать спину прямо. — Суд? Смешно. Хочешь войны со мной? — смотрю прямо в глаза. — Так, не напрягайся. Давай я начну, а ты подхватишь.

Она сжимает кулаки, зубы сцеплены, лицо искажает злость, но в глазах скользит тень страха.

— Ты… ты что мне угрожаешь?! — вспыхивает ее голос праведным гневом.

— Побойся бога! Я никогда не развожу пустой треп. Если я что-то могу — я делаю, — жёстко бросаю я.

Делаю паузу и чуть склоняюсь к её лицу.

— Если попытаешься мне помешать — раздавлю. И даже не посмотрю на то, что ты супруга моего отца.

В комнате наступает тишина. Она всё ещё стоит гордо, сжала губы до крови.

— Я тебя предупреждал, — говорю спокойно, — будешь мне мешать — будет тебе бо-бо. И тебе и твоему отпрыску. Сама то вкурсе где твоя корзиночка и с кем?

Она ничего не отвечает лишь отводит в сторону взгляд.

— Молчишь?! Значит, вкурсе. При всем этом раскладе, признайся, нахера вам всем понадобился мой ребенок?

— Я лишь пытаюсь помочь своей невестке. У неё действительно никого нет кроме нас. Мать не отвечает, сестра занята. Игорь… он во Франции и вообще не знает, что происходит здесь сейчас, если честно. Я… я побоялась, что если оставлю её одну, то она сломается. Я — бабушка этого ребёнка, хочешь ты этого или нет. И мне больно думать, что он окажется брошенным. Поэтому я действовала.

— Брось. Я же знаю, что ты звездишь как дышишь. Ты никогда ее не любила. Она всегда тебя откровенно раздражала. Ты даже особо не скрывала этого перед всеми нами. Так, откуда вдруг столько теплоты и заботы? — спрашиваю я, — совсем недавно ты шла по головам. Что поменялось?

Она устало усмехается.
— Я старею, — произносит мачеха уже почти шутливо. — И, знаешь, мне иногда так хочется побыть просто женщиной, матерью, бабушкой. Защитницей домашнего очага. Разве это плохо? — она смотрит на меня пристально. — Я сделала то, что посчитала нужным. Я не враг тебе, Ярослав. Никогда им не была. Ты забываешь: я знала твою мать. Мы дружили. Я была рядом, когда её не стало. И, может быть, именно поэтому я иногда позволяла себе вмешиваться. Потому что видела тебя одиноким мальчишкой и… — она чуть улыбается. — Хотела, чтобы ты не пропал.

Мляяять… Вот это игра! Браво! Дайте оскар этой актрисе!

— Сейчас прослезюсь, — набираю в легкие побольше воздуха и резко выдыхаю, глядя на этот театр постаревшей актрисы.

Она улыбается с такой же натяжкой, с какой раньше натягивала серьги перед зеркалом. В этой улыбке — старая, отработанная роль доброй тёти, которая сейчас пытается залатать свои дыры. Мне хочется рассмеяться, но я держусь — смех в такой ситуации будет выглядеть нелепо.

— Слушай, — говорю холодно, медленно и с расстановкой. — Ты никогда не дружила с с моей матерью. Когда она была уже тяжело больна, но еще жива — ты напропалую шарахалась с моим отцом! Вот тебе факт.

Она подаёт голос, пытаясь перебить, но я продолжаю, не давая ей шанса:

— Сейчас уже вечер и Оля наверняка отдыхает. Будить ее я не стану. Но завтра в девять я их заберу. Моя машина будет стоять у входа в дом. Там будут дежурить люди, так что без фокусов. И еще, если ты попытаешься хоть что-то сделать — я не буду милосерден. Ты хочешь судиться — да пожалуйста. Но поверь — я разнесу любой иск.

Она зажмуривает глаза, будто от боли, и в следующую секунду распахивает их — полный вызов и расчетливость одновременно.

— Ты угрожаешь мне? — шепчет она, но уже не так уверенно.

— Воспринимай как хочешь, — отвечаю без эмоций.

Мачеха делает вдох и, похоже, ищет в уме подходящие варианты. Наконец она собирается с духом, щеки налились кровью — у неё появился козырь. Она делает шаг вперед, сжимая в пальцах мобильник.

— Ты многое себе позволяешь, — говорит она, голос тягучий, подлый. — Ночью прилетит твой отец. Он будет завтра. Мы с ним серьёзно поговорим. Ты подумай, кого ты провоцируешь.

Я смотрю на неё так, как смотрят на человека, который только что попытался сыграть в покер и выставил на кон пустую руку.

— Пусть прилетает, — говорю спокойно, без изменения тона. — Я встречу его. Объясню. Или он придёт засвидетельствовать, как я забираю своего ребёнка.

Она рвано делает вдох, пальцы дрожат над экраном телефона.

— Он… он не позволит такого позора, — шипит она.

— Какого нахер позора? — не выдерживаю я и взрываюсь. — Позор — это твой сын, который сейчас шарахает сестру Ольги! Позор — это то, что беременная женщина оказалась на улице! Вот где позор! Уважение у людей — вещь переменчивая, — отвечаю я переводя дыхание.

Она рвёт взгляд от телефона ко мне, пытаясь найти опору в моём лице.

— Завтра в девять, — повторяю я. — И пусть твой “командант” прилетает хоть с армией. Результат останется неизменным.

Я поворачиваюсь к двери. За спиной — её тихое, почти шёпотом: «Вот уж сволочь».

— Ты что-то сказала, или мне послышалось? — бросаю через плечо, но ответа не поступает.

Вот так-то лучше, — думаю про себя и выхожу.