Жена брата. На перекрестке судьбы

Глава 25

Ольга

Утро. Голова гудит от бессонницы, виски тянет тупой, липкой болью, тело ломит, будто меня всю ночь перекручивали в тугой жгут. Кожа чувствительна к мелочам: к шершавости простыни, к тёплым следам от крошечного тела сына на моём плече, к сквозняку из щели окна. Я чувствую себя выжатой тряпкой — звук капли, упавшей где-то в ванной, кажется громче собственного сердца.

Дверь сначала приоткрывается едва-едва — как будто дом, стесняясь, просовывает в комнату только дыхание. На пороге — няня. Та самая мягкая женщина с усталыми, добрыми глазами. Сегодня в них страх — не панический, а тихий, как дрожь в чашках, когда где-то рядом хлопнула дверь.

— Ольга, — шёпотом, чтобы не разбудить малыша, — вам нужно собираться…

— Куда? — голос срывается, я не успеваю натянуть на него привычную ровность. — Что случилось?

Она открывает рот, но сказать не успевает. Как будто кто-то снаружи перерезает нити её слов.

Дверь распахивается резко, с гулким хлопком, и в комнату входит Ярослав. Высокий, тёмный, собранный до жеста. С его появлением пространство словно сжимается, линолеум под ногами становится тоньше, воздух — тяжелее. Он не кричит — ему не нужно. В его взгляде уже всё сказано.

— Собирайся, — бросает. В голосе — металл, от которого хочется поёжиться.

Я успеваю только вдохнуть — и автоматически прижимаю к груди сына. Он тёплый и удивлённо сопящий, носом привычно ищет грудь. Тело действует быстрее мыслей.

— Ярослав… — стараюсь, чтобы это звучало спокойно, — может, подождём Аллу Борисовну? Она…

— Собирайся. Немедленно. Повторять не буду.

Сердце проваливается куда-то под рёбра. Он злиться. На кого? На меня? На мачеху? На весь мир — и на себя в нём? Спросить страшно, как подойти к краю тёмной воды в сумерках.

— Я… я не готова, — понимаю, насколько глупо звучит это слово по отношению к собственной жизни. — Я не хочу…

— У тебя нет выбора, Оля, — он делает шаг, и воздух густеет, упруго давит на грудь. — Я сказал: собирайся. Точка.

Я опускаю глаза. У шкафа уже суетится няня: вытаскивает бодики, складывает одеяльце, ловко, почти на автомате. У неё руки знают работу: одна успокаивает меня за плечо, другая аккуратно подхватывает детские вещи. Я тянусь к джинсам, нахожу самые мягкие, натягиваю их, потом поверх серой футболки — растянутое худи. Странно, но я совсем не чувствую перед ним стыда. Наверное потому что он уже и не такое видел.

Пальцы цепляются за рукав, дрожат. Мне хочется спросить «зачем?», «куда?», «почему сейчас?», но слова — как косточки вишни в горле, терпкие и бесполезные.

Ярослав ходит по комнате короткими отмеренными отрезками, как тигр в клетке. От стены — к окну, от окна — к кроватке. Он не трогает ничего, не сдвигает, но его присутствие меняет геометрию вещей: тюль становится тоньше, зеркало — холоднее, а я — меньше. Пугает и, как бы мне ни было стыдно, притягивает.

Минут десять стираются из памяти: крошечные носочки исчезают в сумке, детская книжка с чёрно-белыми картинками оказывается в боковом кармане, пустая бутылочка для воды — рядом. Я проверяю подгузники, салфетки, крем, соску. Няню щемяще жалко — в её взгляде столько участия и бессилия, что я едва удерживаюсь, чтобы не разрыдаться прямо в её ладони.

Мы выходим в коридор. Он идёт чуть впереди, широким, уверенным шагом, и мне приходится подстраиваться, чтобы не отставать. Я — тень, несу свою драгоценность — малыша, укрытого пледом. В зеркале на двери отразились мы трое: он высокий и тёмный, я — бледная, с дорожками от слёз на щеках, ребёнок — морщинистый и бесценный, как древний свиток.

Возле дома ждёт машина — чёрная, крупная, с распахнутой задней дверью. Металл поблёскивает в сером свете. Водитель не смотрит на нас — как будто его работа требует быть тенью. Ярослав придерживает мне дверь. Жест короткий, без галантности, просто понятно: садись. Мы устраиваемся на заднем сиденье. Я кладу сумку к ногам, поправляю плед, убеждаюсь, что шапочка не закрывает нос. Всё это — как колдовство, чтобы мир не развалился.

Мы трогаемся. Двор проклёвывается на улицу, улица — в проспект, город неспешно оживает: мусоровоз тянется лениво, женщина в красном спортивном костюме тянет за руку девочку с бантом, курьер на велосипеде ругается на ветер. За стеклом всё движется, внутри — неподвижность, как в янтаре.

Ярослав молчит. Я слышу его дыхание — редкое, ровное, как шаги по пустому коридору. Его плечо — ближе, чем мне бы хотелось, и дальше, чем мне нужно. В какой-то момент он говорит — голос низкий, тяжёлый:

— Алла Борисовна сегодня собиралась оформить свидетельство о рождении.

Слова падают между нами, как тяжёлые ключи на стол.

— Что? — глупо. Но иначе не получается.

— Вписать отцом Игоря, — каждое слово он будто отмеряет, как лекарство, но в голосе нет лечения — только приговор. — Её перехватили мои люди. Знаешь, что она сказала? Что это твоё решение.

Я не сразу понимаю, что перестала дышать. В спине — холодная полоска, как от ножа, приложенного тыльной стороной.

— Но… я…

Он резко поворачивается. Его взгляд — как прожектор, полосует, обнажает.

— Ты дала ей доверенность?

Я сглатываю. Губы сухие, будто за ночь я проговорила весь песок из песочницы, и он остался на языке.

— Я… не знала что мне делать, — слышу себя как чужую. — Она сказала, что так будет лучше. Убеждала… что уладит всё сама, что мне нельзя волноваться…

В его глазах — сталь без отражения.

— Лучше? — он почти рычит, но тихо — от этого страшнее. — Для моего сына лучше — записать его сыном предателя, который тебя бросил? Который бросил вас обоих? И самое отвратительное, Оля, — он не повышает голоса, — ты ведь уже знала.

Я моргаю.

— Что… знала?

— Что отец ребёнка — не Игорь. Что отец — я, — он говорит это без паузы, без права на сомнение. — И всё равно подписала доверенность.

Слова режут тонко и глубоко, без крови, но с онемением. Картинка из вчерашнего дня вспыхивает сама: руки мачехи — ухоженные, кольцо с камнем, мягкий голос, в котором мед был вперемешку с уксусом. «Так будет проще, Олечка. Ты же уставшая, ты же вся в малыше. Я всё оформлю. Ну разве я когда-то делала тебе плохо?» Я тогда думала: надо довериться, иначе я не выдержу. Я тогда не думала: кому я на самом деле доверяю.