Жена брата. На перекрестке судьбы

Глава 26

Ольга

Я держу сына на руках. Его тёплая макушка упирается мне в ключицу, дыхание ровное, он посапывает, не зная, куда мы идём. Ярослав идёт впереди, как буровой корабль — прорезает пространство, а я иду по кильватеру. Калитка скрипит, ворота смыкаются за спиной глухим «бум», будто ставят печать.

Дом высокий, свет в окнах тёплый, ровный. Не дом — заглядение. Ступени широкие, камень светлый, сухой. Я слышу, как под каблуками отзывается пустотой холл. Запах дерева, воска, дорогой, спокойный. И ещё что-то — едва уловимое, как у всех больших домов: тишина, к которой привыкают деньги.

— Здесь, — говорит он, распахивая дверь. Не «проходи», не «добро пожаловать». Здесь.

Я перехватываю малыша, поправляю плед. Снимаю обувь носком опятку — привычка, которую не хочется ломать даже на чужом мраморе.

В холле нас ждёт женщина средних лет в идеально накрахмаленном фартуке. Прямая спина, внимательные глаза. Дом смотрит на нас её взглядом.

— Добрый вечер, — она кивает сначала Ярославу, затем мне. — Всё готово.

Он кивает в ответ, коротко, и оборачивается ко мне:

— Для вас подготовили комнату наверху. Врачи приедут завтра утром. Нужен педиатр и… — он задерживает взгляд на лице сына, и в первый раз за день я вижу, как внутри него что-то сдвигается. — И всё остальное по списку.

— Снова педиатр?! Его сегодня смотрела врач, — отвечаю, слишком резко. Голос глухо ударяется в каменные стены и возвращается ко мне сильнее.

— Его будут осматривать каждый день. А если понадобиться, то потри раза в час.

Он не улыбается. Его лицо — камень. Только челюсть чуть двигается, будто он пережёвывает слова, которые не проглатывает.

— Он — здоровый ребенок! Ты же сам слышал…

— Слышал. Прекрасно. Значит, будет еще здоровее.

Пауза. Из-за шторы выходит тонкая полоска сквозняка, дотрагивается до моего запястья, и я вздрагиваю — не от холода, от того, как долго я сегодня держусь на зубах. Сын икает во сне, дергается, утыкается сильнее. Я глажу его по спине.

Ненормальный, — хочется выкрикнуть ему в лицо, но я себя сдерживаю.

— Поднимайтесь, Оленька, — вмешивается домоправительница и делает шаг в сторону, словно сдвигает с места воздух.

Лестница длинная, но я иду по ней ровно. Каждая ступень — как выбор, который уже сделан. Наверху — коридор, мягкий ковёр, двери ровным рядом. Нас проводят в комнату с высоким окном и плотными шторами. На кровати — белое бельё. Рядом дорогая детская кроватка, новая, ещё пахнет упаковкой. Розетка закрыта заглушкой. На столике — бутылочки, стерилизатор, влажные салфетки. Он подготовился. Это должно успокаивать. Но меня это настораживает.

— Если что-то нужно… — женщина смотрит на меня добро и деловито. — Зовите меня. Кстати, меня зовут Татьяна Васильевна. Я буду здесь днем и ночью.

— Спасибо, — говорю. И почему-то именно от её «нем и ночью» мне впервые за день хочется сесть и не вставать.

Ярослав остаётся у двери. Мы смотрим друг на друга, как два берега, между которыми течёт одна и та же вода, но мостов нет.

— Оставьте нас, — велит Ярослав домработнице, и она почти сразу скрывается за дверью. — Чего-то боишься, Оля?

Я обнимаю малыша крепче.

— Я боюсь, что ты его заберешь, — шепчу я и поджимаю губы.

Ярослав поднимает голову. В его взгляде что-то темнеет.

Секунда. Две. На стене тикают часы. И я впервые слышу, как в этом доме звучит время.

— Куда? — тихо спрашивает он и смотрит на меня снисходительно, как на блаженную.

— Не знаю куда! Во Францию! А может еще куда дальше…

— Никто его у тебя не отнимет, — устало выдыхает биологический отец моего сына. — Успокойся, пожалуйста. И не волнуйся по этому поводу.

— Ярослав… — голос мой звучит глухо. — Почему ты сказал… что ребёнок твой?

Он подходит к окну, тень от его фигуры ложится на пол длинной чёрной полосой. Он неподвижен, будто высечен из камня. Только плечи едва заметно напрягаются.

— Потому что так и есть, — наконец произносит он.

Я моргаю часто-часто. Слова застревают в горле, и всё же я заставляю себя продолжить:

— Но… как?.. Мы ведь… Я ничего не понимаю.

Он разворачивается медленно, и взгляд его пронзает меня, лишает воздуха.

— Год назад Алла попросила меня об одном одолжении, — говорит он глухо, без лишних эмоций. — Сдать материал.

Я не сразу осознаю, о чём он. А когда понимаю, холод пробегает по коже.

— Зачем? — спрашиваю тихо, хотя сама же боюсь услышать ответ.

— Она сказала, что у Игоря есть проблемы. С детства. — Его голос резкий, чёткий, как выстрел. — Она не хотела, чтобы её внук оказался «чужим». Хотела, чтобы кровь семьи продолжалась.

Я прижимаю ладонь к губам, чтобы не вскрикнуть.

— И ты… просто согласился?

Он кивает.

— Тогда для меня это ничего не значило. Услуга. Формальность. Я был уверен, что в твоей жизни меня никогда не будет.

У меня кружится голова. Я сжимаю подлокотники кресла, будто держусь за них, чтобы не упасть.

— Это… неправильно, — говорю я глухо. — Всё это… неправильно.

Он приближается, садится напротив. Его колени почти касаются моих. Я опускаю взгляд в пол, не решаясь встретиться с ним глазами.

— Может быть, — отвечает он после паузы. — Но теперь всё иначе.

— Иначе?.. — повторяю я едва слышно.

— Когда я увидел, как Игорь относится к тебе. К ребёнку. — В голосе его появляется сталь. — Тогда я понял, что это не формальность. Это мой сын. И я не позволю, чтобы он рос так же, как я — без защиты.

Я всё ещё не поднимаю глаз. Голос дрожит, но я задаю вопрос, который жжёт изнутри:

— Но почему… ты ничего не сказал раньше?

— Потому что ты бы не поверила, — коротко отвечает он. — Ты жила его словами. Его образом обо мне.

Я кусаю губу до боли. В груди нарастает странное ощущение — смесь страха и чего-то ещё, более мягкого, тянущего. Но я отгоняю его, не имею права.