Жена брата. На перекрестке судьбы

Глава 32

Ольга

Вечер тянется тихо, будто размотанная нить, и я ловлю себя на том, что считаю дыхание — не своё, Сашенькино. Короткий вдох, длинный выдох, невесомое сопение, которое убаюкивает лучше любой колыбельной. Я только уложила его в колыбельку, сижу рядом, смотрю, как смешно дёргается носик во сне, как ресницы дрожат, будто он видит что-то хорошее: молоко, тёплые ладони, свет. В комнате полумрак; горит только ночник с мягким жёлтым светом, от которого стены кажутся ближе и добрее, а шёпот — громче, чем нужно.

Я почти успеваю расслабиться, когда дверь тихо открывается, и в проёме возникает Ярослав. Он идёт спокойно, ни единого лишнего движения, но в каждом шаге чувствуется власть, как ток, который бережно ложится на всё вокруг. На нём тёмная рубашка, верхняя пуговица расстёгнута; свет падает так, что тень скользит по ключице и делает его выше, шире, опаснее, чем обычно. В зрачках — холодные искры решения.

— Завтра, — произносит он без предисловий, будто уже начал фразу раньше и сейчас просто её продолжает, — я приглашён на светский раут. И хочу, чтобы ты пошла со мной.

Я вздрагиваю, как от едва слышного хлопка. Первое чувство — неверие, смешное и детское, как «это мне? правда?» Второе — паника, как будто принесли тонкое хрустальное блюдо и попросили жонглировать.

— Что?.. Я?.. — слова рвутся шёпотом, срываются, не доходят до конца, падают где-то между колыбелькой и моими пальцами.

Он смотрит прямо, без улыбки. Его взгляд тяжёлый и сосредоточенный, тот самый, когда возражать бессмысленно — не потому, что страшно, а потому, что решение уже принято. Система координат выстроена, стрелки на циферблате переведены.

— Ты. Со мной.

Я машинально глажу Сашеньку по спине, словно это даст опору. Подушечки пальцев помнят ритм его дыхания лучше любых доводов.

— Ярослав… я… — слова путаются, как нитки. — Спасибо, конечно… но я не могу. У меня нет платья. Я так давно никуда не выходила… Я не знаю, как себя вести там. И вообще… тебе будет лучше без меня. Зачем позориться?

Последнее слово вырывается слишком резко, как спичка по коробку. Я тут же кусаю губу, будто можно загнать его обратно.

Он чуть приподнимает бровь, не обижаясь, а, скорее, удивляясь моей логике.

— Позориться? — голос низкий, спокойный, с той самой сталью, от которой внутри становится теплее, а не холодней. — Ты серьёзно думаешь, что кто-то осмелится смеяться над женщиной, с которой я приду?

Жар приливает к щекам; меня будто застали босиком на холодном мраморе. Он говорит так твёрдо, что спорить невозможно — да и бессмысленно. Но я всё равно упрямлюсь:

— Там будут дамы… элегантные, ухоженные, с безупречными манерами. А я… я обычная. Я даже не умею держать себя так, как они.

— Манеры оставь мне, — в уголке губ мелькает усмешка, не про высокомерие, а про уверенность. — Твоё дело — быть собой.

Я качаю головой, цепляясь за последний довод, как за перила.

— Ярослав, правда, не могу. Посмотри на меня: после роддома, с малышом на руках… Да и как я оставлю Сашеньку?

— Сашенька один вечер побудет с няней, — перебивает он ровно, но жёстко. — В которой я уверен на сто процентов.

— Но…

— Молоко можно сцедить заранее, — не повышая голоса, заканчивает за меня. — График кормлений у нас отработан. Няня накормит по часам.

Я молчу. Его тон — окончательный. Как подпись внизу приказа. И всё же внутри меня, помимо тревоги, поднимается смешное, несвоевременное тепло. Как будто он видит во мне что-то, чего я сама в упор не замечаю.

— Платье выберем вместе, — продолжает он, как будто перечисляет пункты плана. — Салон, визажист, всё, что нужно. Ты должна выглядеть так, как заслуживаешь.

— Ярослав, — прошу тише, почти умоляюще, сама не понимая, чего прошу — отмены? отсрочки? — Я правда не умею…

Он делает шаг ближе. Его тень ложится и на меня, и на колыбельку, как тёплое тёмное одеяло.

— Научишься, — коротко. Не как обещание — как факт.

Я опускаю глаза — так легче собрать дыхание. Сердце стучит высоко, где-то в горле. Пальцы сами собой находят край покрывала и сжимают его.

— Я не знаю, получится ли у меня…

— Получится, — отрезает он. — Потому что рядом буду я.

Тишина между нами натягивается, как струна. Сашенька тихонько переворачивается, сопит, и это спасает меня — дыхание становится ровнее. Ярослав уже разворачивается к двери, бросает через плечо:

— Завтра утром заедем в салон. Готовься.

Дверь закрывается. Я остаюсь сидеть с дрожащими руками и улыбкой, которую не могу проглотить.

***

Сердце стучит так, будто я только что пробежала марафон по лестнице на двадцатый этаж. Я прижимаю ладони к лицу и едва не смеюсь — тихо, нервно, как смеются, когда хочется заплакать. Господи, как это похоже на сон. Я — на светском рауте? В платье, на каблуках, с аккуратно уложенными волосами, с губами «не кусать»? Рядом с Ярославом, который в любой компании выглядит так, будто мир — это его хорошо обучённая собака?

Я думаю о Сашеньке. О том, как оставлю его на несколько часов: его тёплую макушку, его крохотные пальцы, которые цепляются за мою футболку, его привычку искать щекой мою ладонь. Уже больно от этой мысли. Но в глубине где-то очень честно звучит: няня справится. И он не заметит моего отсутствия, если я вернусь до следующего сна.

Я встаю и подхожу к зеркалу. В отражении — я. Растрепанные волосы, домашняя кофта, тень под глазами так аккуратно нарисована природой, что любой визажист аплодировал бы текстуре. Я приподнимаю волосы, пробую улыбаться глазами, как в фильмах. Выходит дурочка. Опускаю волосы. Вдох. Выдох. Представляю себя в платье — не «роскошном», а просто хорошем, правильном. И — страшно — почти верю.

Мысль о том, что завтра он будет рядом, что он сам сказал: «Ты. Со мной», распускается внутри тёплым, неуместным комочком света. Я ловлю его ладонями и боюсь спугнуть.

Я ложусь рядом с малышом и целую его в макушку. Пахнет молоком и чем-то конфетно-взрослым — наверное, кремом на моих руках.