Жена брата. Переплетение судеб

Глава 5

Ольга

Мне снится сон. Яркий, будто это не сон, а вторая жизнь. Такой отчетливый, что он кажется настоящей жизнью, той, которой у меня никогда не было.

Я стою в саду. Небо над головой залито золотом, воздух тёплый, будто лето никогда не кончится. Трава мягкая, под ногами она шелестит, словно поёт. Передо мной стоит колыбелька, белая, как облако. И в ней — мой Сашенька. Он тянет ко мне крошечные ручки, смеётся так звонко и чисто, что у меня сжимается сердце.

Я наклоняюсь, беру его на руки, прижимаю к груди, вдыхаю его запах. Молоко. Тепло. Что-то невыразимо родное, что невозможно потерять, иначе — смерть. Этот запах я знаю до боли, он врезался в меня и стал моей частью.

И вдруг рядом появляется Ярослав. Высокий, сильный. Но взгляд у него не тот, к которому я привыкла. Не ледяной, не колкий, а живой, тёплый. Он смотрит на нас так, будто это самое важное, что у него есть. Будто мы — его семья.

Он протягивает руки, забирает у меня сына, подбрасывает вверх, и малыш смеётся так громко, так счастливо, что я тоже улыбаюсь. Улыбаюсь впервые за долгое время — легко, свободно. И мне кажется: всё. Это оно. Жизнь, ради которой я должна держаться. Мы втроём. Настоящие. Вместе.

Но вдруг краски начинают бледнеть. Сначала чуть-чуть, будто кто-то стер краску с холста. Потом всё быстрее. Сад исчезает, небо темнеет, воздух густеет, становится холодным. Ярослав тает, как дым, его глаза исчезают последними. Сашенька выскальзывает из рук, и вдруг колыбелька передо мной пуста.

Пустая. Белая. Мёртвая.

— Сашенька! — кричу я. Голос надрывается. — Ярослав!

Никто не отвечает. Я бегу. Трава превращается в чёрную землю, под ногами хлюпает грязь. Я цепляюсь руками за пустоту, рву воздух, спотыкаюсь, падаю. Слёзы жгут глаза, а колыбелька стоит, пугающе неподвижная. Пустая.

Я наклоняюсь над ней, хватаюсь за бортики, трясу, будто могу вырвать обратно жизнь. Но там — ничего. Тишина. Звенящая, как крик.

И я понимаю: нет ни сада, ни неба, ни смеха. Только пустота. И холод.

Я просыпаюсь с криком. В груди боль, такая, что невозможно дышать. Слёзы текут сами собой. Руки шарят по кровати, будто я всё ещё могу нащупать тёплого малыша. Но рядом только подушка. Я хватаю её, прижимаю к себе и начинаю качать, словно это он. Монотонные движения немного успокаивают, но сердце всё равно рвётся из груди.

Когда слёзы иссякают, я с трудом поднимаюсь и вновь иду в кабинет Ярослава. Комната пахнет им. Этот запах бьёт в голову, обволакивает. Я опускаюсь в его кресло, забираюсь с ногами, сжимаю руками подлокотники. Внутри пустота и хаос. За окном начинает сереть безрадостное утро.

Кто может мне помочь? У кого есть силы и желание? Я одна. Совсем одна.

Но вдруг приходит мысль. Глеб. И его жена, тоже Оля. Они приходили ко мне в роддом, были искренними, теплыми. Они ведь говорили: если что — обращайся. Я долго колеблюсь, но потом набираю сообщение. Пишу всё — как в Ярослава стреляли, как он лежит без сознания, как пропал мой малыш. Пишу и чувствую, будто сама себя предаю — не имею права грузить их этим кошмаром. Но пальцы сами бегут по экрану. В конце добавляю: «Простите, что тревожу. Мне просто очень нужна поддержка. Хоть слово».

Отправляю. И сразу же накрывает стыд. Что я делаю? У них своя жизнь. Я не имею права вламываться в неё со своим адом.

Телефон вибрирует почти мгновенно. Сообщение от Глеба:
«Ольга, мы с Олей будем только рады помочь. Ты можешь приезжать в любое время. И не извиняйся. Я подумаю, как ещё мы можем поддержать. Ты не одна. Мы рядом».

Замираю, глядя на экран. Слёзы снова льются. Я не одна. Пусть даже вдалеке, но есть люди, которые думают обо мне. Это греет. Хоть ненадолго.

Я еле поднимаюсь с кресла. Тело ломит, глаза опухли. Но нужно держаться. Для Сашеньки. Для Ярослава. Для самой себя.

Олег заходит в кабинет, и в его взгляде мелькает вопрос: спала ли я вообще. Я делаю вид, что всё в порядке.

— Поехали в больницу, — говорит он коротко.

Я киваю. Внутри всё сжимается: страх и надежда борются между собой.

Дорога тянется бесконечно. Каждое светофорное ожидание кажется пыткой. Я молюсь, чтобы, когда мы приедем, врачи сказали что-то хорошее. Хотя бы чуть-чуть.

Я стою в коридоре больницы, белом и безжизненном, где каждое слово отдаётся эхом, а воздух пахнет бинтами и йодом. Сердце стучит в ушах так громко, что я почти не слышу шагов Олега рядом. Мы сворачиваем за угол, и я сразу вижу её.

Алла Борисовна. В идеально сидящем костюме, с безупречной причёской, с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул. Она будто вышла из салона красоты, а не пришла в больницу, где её пасынок лежит между жизнью и смертью.

— Здравствуйте, — выдавливаю я, голос срывается.

Она даже не смотрит в мою сторону. Лишь кивок — короткий, ледяной, как печать. Её взгляд сразу находит Олега, и в нём нет ни капли смятения, будто всё вокруг — неважно. Только цель.

— Нам нужно поговорить, — говорит она, и я понимаю, что это не просьба.

Олег хмурится, но всё же кивает. Потом поворачивается ко мне:
— Ольга, подождите в комнате для посетителей.

Сердце стучит, как молот. Я хочу возразить, но взгляд Аллы Борисовны прожигает насквозь. Молча выхожу, дверь мягко захлопывается за моей спиной.

Я захожу в просторную комнату и… Я не могу иначе. Внутри всё сжимается: они будут говорить о малыше, я это чувствую. Я прижимаюсь ухом к щели между дверью и косяком.

Пауза внутри длится долго. Слышу, как Алла Борисовна откашливается.

— Говорите, — её голос режет воздух. — Что вы выяснили? Где ребёнок?

У меня сжимается сердце. Не «как Ярослав», не «он выживет ли». Только ребёнок. Саша.

Олег отвечает ровно:
— Мы проверяем все зацепки. Самое вероятное — Марат.

— Марат? — Алла Борисовна в её холоде впервые прорывается металл. — Это смешно.

— Он увёз ребёнка, — спокойно продолжает Олег. — По его словам, по поручению Ярослава.