Жена брата. Переплетение судеб

Глава 8

Ольга

Сначала я чувствую радость — ту самую, почти животную, когда прижимаешь к себе ребёнка и просто дышишь им. Его запахом, его теплом, его существом. А потом приходит осознание: я не могу кормить его.
Грудь пуста. Совсем.

Я долго не хочу в это верить. Пробую ещё и ещё. Слёзы сами катятся по щекам, когда он, посапывая, ищет, а потом капризно отворачивается. Маленький ротик дрожит.

Я шепчу ему:

— Прости, мой хороший… прости, мама всё исправит…

Пальцы дрожат, когда я набираю номер врача.

Анна Петровна отвечает почти сразу — бодро, с тем же голосом, который я помню с той ночи, когда она принимала у меня роды.

— Ольга! — узнаёт она меня сразу, и в голосе искреннее удивление. — Господи, как же я рада тебя слышать! Конечно, помню. В ту ночь буря была — помнишь? Я тогда ещё подумала, что этот мальчишка родится с характером. Ну и? Как вы? Как малыш?

— Все в порядке, - шепчу я. — Только у меня… пропало молоко. Совсем.

На том конце повисает тишина. Потом Анна Петровна говорит мягко, почти по-матерински:

— Это не редкость, Ольга. Иногда организм просто блокируется. Тебе нужно восстановиться, отдохнуть. Не мучай себя. Главное — чтобы малыш ел.

— Но чем? — спрашиваю я, чувствуя себя беспомощной.

— Смесь. Подберём подходящую. Я напишу тебе пропорции и режим. И не переживай. Главное, что ты рядом.

Я слышу, как она улыбается, а потом вдруг добавляет — легко, с теплотой, от которой у меня защемляет сердце:

— Я всё помню, девочка. И тебя, и ту ночь. И папу твоего мальчика — как его… Ярослав, да? Ох, он был белый, как простыня! Весь бледный, ходил кругами, а виду не подавал. «Доктор, только спасите их обоих», — всё твердил. Настоящий отец.

Я не могу ответить. Только слушаю и держу телефон так, будто от этого голоса зависит моя жизнь.

— Анна Петровна… — шепчу. — Спасибо вам. За всё.

— Ну-ну, — мягко отвечает она. — Береги себя, девочка. И сына. Всё остальное наладится.

Мы прощаемся. Долгое время я просто сижу с телефоном в руке, уткнувшись лбом в колени. От всех этих слов хочется и плакать, и смеяться.
Ярослав… белый от переживаний. Этот образ не укладывается в голове. Но я знаю, что он правдив.

Когда возвращаюсь в гостиную, Глеб и его жена уже хлопочут у стола, подогревая молоко.

— Мы всё это время кормили его вот этой смесью, — говорит Ольга (та, хозяйка дома), доставая из пакета банку с золотистой крышкой. — Он её хорошо переносит.

Я киваю, стараясь не расплакаться снова.

— Спасибо вам. Если бы не вы…

Глеб машет рукой.

— Не надо. Он не чужой. Мы делаем то, что нужно было сделать.

Остаток вечера проходит в тишине. Я не отпускаю Сашу ни на секунду. Даже когда они с Ольгой предлагают помочь, я качаю головой:

— Нет. Я сама.

И сижу с ним на диване, держу на руках, гладя по мягким волосикам. Он шевелится, сопит, вздрагивает во сне. Мой сын. Мой живой, настоящий мальчик.

Когда они уходят спать, я остаюсь одна. Дом тихий, за окном слышен только ветер. Я включаю ночник и долго смотрю, как его мягкий свет ложится на щёчку Саши.

Руки сами обнимают его — осторожно, как что-то хрупкое, святое. Я прижимаю губы к лобику, потом к крошечной ладошке.

— Ты мой, — шепчу. — Мой, слышишь? Никто тебя больше не отнимет. Никогда.

Он шевелится, издаёт тихий звук, будто отвечает. Сердце сжимается от боли и любви.

Потом я достаю бутылочку, наливаю тёплую смесь. Саша морщит носик, открывает рот, и я аккуратно подношу соску. Он хватает её жадно, будто боялся, что я передумаю.

Глотает шумно, с усилием, маленькое горлышко движется ритмично. На щеках розовеют пятнышки.

Я улыбаюсь сквозь слёзы.

— Вот так, мой хороший. Ешь. Набирайся сил.

Он ест, потом зевает и обмякает у меня на руках. Засыпает.

Я долго не могу отвести взгляд. В каждом вдохе, в каждой черточке лица — Ярослав. Линия подбородка, чуть нахмуренные брови, даже этот упрямый изгиб губ.

Я глажу его по голове и думаю: если бы Ярослав видел нас сейчас…

Ночь медленно тянется. Тишина мягкая, почти нежная. Только иногда где-то далеко хлопнет ставня или тихо завоет ветер.
Я не могу уснуть. Всё время прислушиваюсь к дыханию сына, к его тихим звукам, будто боюсь, что снова что-то отнимет его у меня.

Ближе к рассвету, когда небо за окном светлеет, я прижимаю его к себе, укрываю пледом и тихо шепчу:

— Спи, мой маленький. Всё хорошо. Всё хорошо…

Он спит спокойно. А я — не могу. Потому что где-то глубоко внутри знаю: всё это спокойствие — временное.

Утро пахнет чем-то тёплым, домашним. Сквозь шторы льётся мягкий свет, и впервые за долгое время я просыпаюсь не от кошмара, а от тихого посапывания Сашеньки в колыбельке рядом. Он шевелится, хмурит крошечный лоб, и я, не сдержавшись, провожу пальцем по его щеке.

— Мой хороший… — шепчу, и сердце сжимается от нежности.

В этот момент телефон на тумбочке вибрирует. Я вздрагиваю, хватаю его — незнакомый номер. На секунду замираю, потом всё-таки беру трубку.

— Алло?

— Ольга Николаевна? — спрашивает спокойный мужской голос.

— Да.

— Ярослав Андреевич пришёл в сознание. Состояние по-прежнему тяжёлое, но стабильное. Он пока очень слаб, говорить долго нельзя, но… он в сознании.

Мир будто на секунду останавливается. Я сжимаю телефон обеими руками, чтобы не выронить.

— Он… очнулся?

— Да, — подтверждает врач. — Думаю, сегодня к обеду можно будет навестить. Но ненадолго.

Я не отвечаю. Горло перехвачено. Только киваю в пустоту и слышу собственное дыхание.

— Спасибо… — шепчу, когда он уже прощается.

Телефон падает на кровать. Я зажмуриваюсь, чувствуя, как из груди вырывается рыдание — то ли облегчение, то ли страх. Он жив. Он очнулся. Может быть, всё наконец начнёт налаживаться.

На кухне уже суетятся Глеб и его жена. Запах кофе и тостов заполняет дом. Марат сидит за столом, сосредоточенно помешивает ложечкой в чашке.