Жена для Принца Пепла

Глава 1

Холод.

Он начался не с грубого камня под босыми, израненными ступнями, что шаркали по грязной брусчатке внутреннего двора тюрьмы. Не с ледяного, промозглого дыхания предрассветного ветра, что трепал тонкую ткань арестантской рубахи, впиваясь в кожу тысячами невидимых, злых игл. И даже не с тяжелого металла кандалов, безжалостно натиравших запястья до кровавых ссадин.

Холод рождался внутри.

Он исходил из самой сути моего существа, расползался по венам стылой, медленной отравой. Там, где когда-то билось сердце — глупое, наивное, отчаянно жаждущее любви — теперь зияла выжженная дыра, наполненная осколками из битого стекла и замерзших, невыплаканных слез. Я существовала в эпицентре этого внутреннего ледника, и внешний мир с его звуками и ощущениями доносился словно сквозь толщу воды.

Я подняла голову, и спутанные серебряные пряди, тусклые от грязи и отчаяния, упали на лицо, прилипая к влажной от пота коже. Когда-то они были моей гордостью, моим сокровищем. «Волосы, сотканные из лунного света», — шептала мне в детстве мачеха. Прямое, неоспоримое доказательство чистой крови древних королей Этерии. Теперь они стали моим клеймом. Моим проклятием. Причиной, по которой я сейчас иду на смерть.

Толпа ревела. Я услышала ее еще до того, как стражники вытолкали меня за ворота тюрьмы. Неразборчивый гул, похожий на рычание огромного зверя, предвкушающего кровавое зрелище. Когда же я оказалась на площади, этот звук ударил по мне с оглушительной силой, заставляя пошатнуться. Тысячи лиц, искаженных ненавистью, сливались в одну уродливую маску. Еще вчера они кланялись мне, ловили мою улыбку, а сегодня…

— Ведьма!

— Предательница!

— Шпионка Ноктуса!

— Смерть серебряной змее!

Змея… Пожалуй, подходящее слово. Только я была слишком глупой змеей, что сама с готовностью вползла в услужливо подставленный, щедро смазанный сладкой ложью капкан.

Мой взгляд, расфокусированный, мутный от слабости и бессонных ночей, тщетно скользил по этому морю злобы, ища в нем одно-единственное лицо. И нашел.

Он стоял там, на высоком деревянном помосте для почетных гостей, возвышаясь над толпой. Прекрасный и недосягаемый, словно далекая утренняя звезда, до которой никогда не дотянуться. Король Аларик. Мой король. Мой… возлюбленный. Мужчина, ради одной лишь мимолетной улыбки которого я была готова пойти на все. И я пошла. Я солгала. Предала. И обрекла себя.

Он не был один. Ветер донес до меня тонкий, приторно-сладкий аромат ее духов — лилия и мускус. Она стояла рядом с ним, леди Изабелла, и ее холеная ладонь в белоснежной перчатке так доверчиво, так интимно лежала на его предплечье, обтянутом синим бархатом. Та самая леди, чьи покои он, по слухам, посещал по ночам, пока я, его официально нареченная невеста, ждала в своих комнатах, вслушиваясь в тишину и веря лживым словам, что он говорил мне днем. «Ты одна в моем сердце, Лираэль. Но сейчас… сейчас время требует осторожности».

Какая же я была идиотка.

Аларик не смотрел на меня. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за городскую стену, поверх голов его подданных, словно там, за туманным горизонтом, разворачивалось нечто куда более важное, чем публичная казнь женщины, которая должна была стать его королевой. Его профиль был безупречен, словно высечен резцом гениального скульптора. Резная линия губ, высокий чистый лоб, золото волос, трепещущих на ветру… Яд. Самый сладкий, самый желанный, самый смертельный яд, который я пила годами, маленькими глотками, не замечая, как он разрушает меня изнутри.

Яд, который с материнской заботой вливала в меня мачеха, королева Моргана.
— Ты должна покорить его сердце, дитя мое, — шептала она, расчесывая мои волосы тяжелым гребнем из слоновой кости, ее прикосновения были нежны, как прикосновения родной матери. — Покорить принца Ноктуса. Он жесток и опасен, но его доверие — это наш единственный шанс на мир. Ты должна стать его слабостью, Лираэль. Влюбить его в себя, а потом… потом мы сможем диктовать свои условия.

Она ошиблась. Или, что вероятнее всего, солгала. Это был не шанс на мир. Это был мой смертный приговор, выписанный ее изящной рукой.

Палач в черном капюшоне с прорезями для глаз лениво кашлянул, проверяя остроту лезвия своего топора. Огромного, с полукруглым лезвием, отполированным до зеркального блеска. В нем на секунду отразилось серое, безразличное, плачущее небо. Меня подвели к эшафоту, и грубые руки стражников втолкнули меня на ступени. Каждый шаг отдавался гулкой болью во всем теле.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором с беспощадной ясностью пронеслась вся моя короткая, до смешного никчемная жизнь. Одиночество в огромном, гулком замке. Насмешки сводного брата, который называл меня «пустышкой с блестящими волосами». Ледяное, отстраненное равнодушие отца, который видел во мне лишь живое напоминание о своей покойной жене. И вечный, всепоглощающий, унизительный голод по любви, по теплу, по одному-единственному доброму слову, который и сделал меня идеальной, послушной марионеткой в чужих руках.

Я проиграла. Проиграла вчистую, не сделав ни одного собственного хода. Моргана получила все: устранила меня, последнюю представительницу истинной королевской крови, получила идеальный повод для войны с ненавистным Ноктусом, посадила рядом с молодым, податливым королем свою протеже. Идеальный ход. А я была лишь серебряной пешкой, которую с легким щелчком сбросили с доски.

Горло сдавил сухой, беззвучный, удушающий смех.

Так вот как все закончится? Ни славы, ни любви, ни даже тихой, спокойной смерти в своей постели. Лишь позорная плаха на городской площади и холодная, безразличная сталь.

Палач шагнул ко мне. Его руки, грубые, мозолистые, с въевшейся под ногти грязью, легли мне на плечи, с силой заставляя опуститься на колени, прижаться щекой к шершавому, пахнущему чужой кровью и животным страхом дереву плахи. Запах железа и сырого дерева ударил в ноздри.

Я открыла глаза в последний раз. Просто чтобы не умирать в темноте. И мой взгляд, блуждающий по чужим лицам, вдруг зацепился за одну фигуру. И замер.