Жена дьявола

Глава 1.

Боже, воды. Хотя бы каплю.

Не открывая глаз, шарю рукой справа. Там, на тумбочке, всегда стоит пластиковая бутылка.

Пустота.

Пальцы хватают воздух, опускаются ниже. Пол? Нет. Простыня. Бесконечная, шелковая, прохладная простыня.

Стоп. У меня нет шелкового белья. У меня выстиранный хлопок из с катышками.

Резко дергаюсь влево. Опять мимо. Ни стены, в которую я обычно упираюсь коленками, ни края моей жалкой полуторки, с которой вечно свешиваются ноги. Я будто на плоту посреди океана.

Глаза распахиваются сами собой.

Свет. Ослепительный, белый, стерильный. Он режет сетчатку, заставляя зажмуриться до цветных кругов. Потолок высокий, идеально ровный, с какой-то сложной подсветкой по периметру вместо моей треснувшей люстры.

Пытаюсь сесть.

Ошибка. Фатальная, блин, ошибка.

Мозг внутри черепной коробки, кажется, отклеился и с глухим шлепком ударился о затылок. Желудок подкатил к горлу ледяным комом. Зажимаю рот ладонью, судорожно глотая вязкую, кислую слюну.

Дыши, Аделина. Вдох-выдох.

Кое-как стабилизировав внутренности, приоткрываю один глаз. Потом второй. Оглядываюсь, придерживая голову обеими руками, ощущение такое, что если отпущу, она просто скатится с плеч и покатится по полу.

Охренеть.

Просто охренеть.

Это не комната. Это гребаный музей современного искусства, в котором разрешили переночевать. Кожаный диван цвета горького шоколада. Стеклянный столик, на котором ни пылинки. Какие-то хромированные инсталляции, назначения которых я в упор не понимаю — то ли вешалки, то ли орудия пыток.

И окна.

Воздух со свистом вырывается из легких. Окна от пола до потолка. Огромные, панорамные. А за ними...

Манхэттен.

Прямо передо мной торчит шпиль Эмпайр-стейт-билдинг. Солнце бликует на стекле соседних небоскребов, выжигая мне глаза.

Я в Нью-Йорке. На Манхэттене. В пентхаусе, судя по высоте.

Какого... как?!

Так. Спокойно. Без паники. Включаем то, что осталось от мозгов, хотя там сейчас, похоже, только обезьянка с тарелками.

Вчера была пятница. Пятница — это святое. Пятница — это его клуб.

Я сидела на своем месте в конце барной стойки. Тони, бармен, даже не спрашивал, просто подливал. Помню свой седьмой мартини... нет, вру, восьмой. Оливка плавала на дне.

А потом...

Картинка расплывается, превращается в шум. Помню ту блондинку. Силиконовая долина на выезде. Она елозила на его коленях, терлась об него, как мартовская кошка.

Меня накрыло. Ярость, обида, алкоголь — адский коктейль.

Я встала. Ноги были ватными, каблуки скользили. Но я пошла. Прямо к лестнице в VIP-зону, куда вход простым смертным заказан под страхом смерти или переломанных ног.

И всё. Черный экран. Титры.

Но это не может быть всё! Я не могла телепортироваться из клуба в эти хоромы! Что-то же было между лестницей и этим утром!

Черт, я же держу себя в руках. Три бокала — мой предел. Железный лимит. Ну, четыре, если день — полное дерьмо. Но вчера...

Вчера был не просто дерьмовый день. Вчера был день имени Кристины и мамы.

«Голосовое сообщение от Мамы. Длительность: 10:43».

Я прослушала все. Каждую секунду яда. Про то, какая я неблагодарная. Про то, что Кристина выходит замуж за перспективного юриста, гордость семьи, свет в окошке. А я... я — позор. Пятно на репутации. «Почему ты не можешь быть как сестра?».

И я сидела в своем темном углу, глушила мартини, как воду, и смотрела, как Данте, хозяин этого вертепа и заодно хозяин моих влажных снов последние пять лет, тискает очередную модель.

Скидываю одеяло, потому что становится жарко. И тут же хватаюсь за край, натягиваю обратно до самого подбородка, чуть ли не с головой укрываюсь.

О нет.

Нет-нет-нет.

Я голая.

Ни трусов, ни лифчика, ни даже одного носка. Кожа горит, касаясь прохладной ткани.

Взгляд цепляется за левую руку, которой я вцепилась в одеяло.

Что. Это. За. Хрень?

Поднимаю кисть к лицу. Моргаю. Трясу головой — может, глюк?

Но блеск никуда не девается.

На безымянном пальце — кольцо.

Не просто колечко. Это булыжник. Камень размером с фасолину, переливается всеми гранями, издеваясь над моей нищетой. Бриллиант. Настоящий, мать его, бриллиант в окружении россыпи камней поменьше.

Это не мое. Это точно, на миллион процентов не мое. Самое дорогое, что у меня было — серебряное колечко с ярмарки за двадцать баксов, и то я его посеяла в раковине полгода назад.

Дергаю кольцо. Кручу. Тяну изо всех сил. Кожа собирается складками, сустав краснеет, но металл сидит как влитой. Словно прирос.

Сзади скрипит кровать. Матрас прогибается под тяжестью чего-то... кого-то большого.

Воздух застревает где-то между легкими и пересохшим горлом. Сердце пропускает удар, потом начинает долбиться о ребра.

Медленно, по миллиметру, поворачиваю голову.

Спина.

Широченная мужская спина. Смуглая кожа, россыпь родинок вдоль позвоночника. Мышцы перекатываются под кожей даже сейчас, когда он просто дышит во сне. Черные волосы, слегка растрепанные.

И на левой лопатке...

Татуировка.

Черный дракон. Агрессивный, детально прорисованный, с красными глазами, обвивающий меч.

Меня парализует. Я знаю эту татуировку. Я видела её. Пять лет назад, в ту единственную ночь, которую прокручиваю в голове перед сном.

Данте.

Данте Марчелли лежит в одной постели со мной.