Жена дьявола. Часть 2

Глава 1.

— «Сент-Джуд», — бормочу в пустоту, оглядывая палату, больше похожую на номер в пятизвездочном отеле. — Всё лучшее для бывшей жены. Сервис по высшему разряду, чтобы жертва не скулила.

Рука дрожит, когда я тянусь к графину с водой. Внутри плавают дольки лимона и веточки мяты. Наливаю в стакан, делаю глоток, ледяная жидкость немного остужает пожар внутри, но руки меня не слушаются, стакан наклоняется, и вода выплескивается на шелковую пижаму, которую мне выдали взамен окровавленной футболки.

Мокрое пятно расползается по ткани. Смотрю на сгиб локтя — там аккуратный пластырь телесного цвета, прикрывающий место укола. Медсестра порхала вокруг меня десять минут назад, извиняясь за «малейший дискомфорт». Они все здесь такие вежливые, такие предупредительные. И никто, абсолютно никто не смотрит мне в глаза — они смотрят на пластырь на моей щеке, потом быстро отводят взгляд и спрашивают про стул и аппетит.

Щелк.

Звук замка разрезает тишину палаты, заставляя сердце пропустить удар.

Дверь открывается бесшумно, впуская в комнату полоску света из коридора.

На пороге — мужской силуэт.

Я жду врача. Или Марко с очередной порцией инструкций, как мне жить дальше.

Но входит Лаззаро.

Он закрывает за собой дверь и спокойно, с леденящей кровь неторопливостью, проворачивает замок. Два оборота.

Внутри все превращается в жидкий азот. Он здесь. Враг. Тот, из-за кого все началось. Тот, кто стал катализатором.

— Не бойся, — от глубины его голоса по спине бегут мурашки. — Я не собираюсь причинять тебе вред.

Вжимаюсь спиной в подушки так сильно, что кровать скрипит.

— Как... — кашляю, продирая саднящее горло. — Как вы меня нашли? Как вообще сюда попали? Тут же охрана, камеры...

Тупые вопросы. Господи, Аделина, какие к черту камеры? Перед тобой стоит человек, который убил отца Данте и ушел безнаказанным.

Лаззаро неспешно проходит в палату, окидывая ее оценивающим взглядом. Придвигает стул, разворачивает его спинкой к стене и садится напротив меня.

— Покажи.

— Что?

— Лицо. Сними пластырь.

Отшатываюсь, закрывая щеку рукой.

— Уходите. Я не хочу вас видеть. Это из-за вас... Всё это из-за вас! Проваливайте!

— Снимай, — перебивает без агрессии, но твердо. — Я должен видеть, что он сделал.

Не двигаюсь. Смотрю на него с ненавистью, которая должна бы испепелять, но у меня нет сил даже на нормальный гнев.

— Если не снимешь сама, я позову врача. Или сниму сам. У меня нет времени на уговоры и твои комплексы.

Он сделает это. Подойдет и сорвет повязку. Ему плевать на мою боль.

Дрожащими пальцами цепляю край наклейки. Мне больно, мне стыдно, мне хочется провалиться сквозь землю, но спорить сил нет. Резко дергаю, вскрикивая от прострела.

Лаззаро смотрит. Не морщится, не отводит взгляд, не изображает фальшивого сочувствия. Он изучает красный росчерк на моей щеке, стянутый черными нитками.

— Могло быть хуже, — наконец произносит он. — Шрам останется, но пластика исправит рельеф.

— Спасибо за консультацию, — леплю пластырь обратно, стараясь скрыть дрожь в руках. — Вы всё увидели? Довольны? Теперь уходите.

Он не уходит. Его взгляд падает на тумбочку. Там, рядом с графином, лежит планшет с электронной картой пациента, который забыла доктор Ким, заходившая пять минут назад. Экран все еще светится.

Лаззаро протягивает руку, берет планшет.

— Эй! Это мое! Это личное!

Он игнорирует мой выкрик. Скользит пальцем по экрану. Его брови ползут вверх, и на лице появляется первая за все время эмоция — искреннее удивление.

— ХГЧ 700... — он поднимает на меня глаза. — Ты беременна?

Воздух выбивает из легких ударом под дых. Он знает. Теперь и он знает. Мой самый страшный, самый опасный секрет больше не секрет.

— Это не ваше дело. Положите планшет.

— Четыре недели, — он кладет гаджет обратно, но продолжает смотреть на меня так, будто видит впервые. — Данте знает?

Молчу. Вцепляюсь пальцами в одеяло, комкая ткань.

Если скажу "да" — совру. Если скажу "нет" — подтвержу свою уязвимость. Но он не идиот. Он умеет складывать два и два.

— Судя по тому, что ты здесь одна, зализываешь раны, а он не разнес эту клинику на кирпичи, пытаясь вернуть свою собственность — нет, не знает. — Лаззаро откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди. — Значит, он вышвырнул тебя, порезал лицо и вычеркнул из жизни, не зная, что вышвыривает своего наследника. Или наследницу.

— Он бы убил ребенка, — шепчу я. — Он сказал бы делать аборт.

Лаззаро молчит. Изучает мое лицо так пристально, будто пытается залезть в черепную коробку и прочитать мысли, напечатанные на внутренней стороне лба.

— Получается, расклад такой: ты одна. Беременная. С изуродованным лицом. Без защиты. Без дома. Без денег, скорее всего, или с жалкой подачкой. И с мужем-психопатом, который может вернуться и добить, если узнает про ребенка.

— Пришли потыкать носом в безвыходность ситуации? — злость дает мне силы поднять голову. — Спасибо, я в курсе. Я лежала здесь и прекрасно осознавала глубину той задницы, в которой оказалась.

— Я пришел не тыкать. Я пришел предложить выход.

— Какой выход? Петлю и мыло?

— Поедешь со мной.