Жена которую списали.

Пролог.

Пролог

Генуя умела дышать солёным воздухом так, будто море было её кровью, а узкие улочки — венами, по которым течёт жизнь: шумная, упрямая, живая. Утро здесь никогда не начиналось молча. Оно поднималось из порта — от кранов, от дальних гудков, от чаек, которые спорили с ветром, как базарные торговки, и от шагов людей, идущих в сторону воды, потому что в Генуе все дороги в конце концов приводят к морю.
Беатриче Альберичи любила смотреть на город сверху — не для романтики, нет. Сверху было удобнее. Сверху легче складывались линии: где начинается день, как движется поток машин, где будет пробка, где дети опоздают в школу, где туристы встанут плотной стеной у витрин, а где генуэзцы будут идти своим быстрым шагом, не замечая никого. Сверху город казался схемой. И это её успокаивало.
Она стояла у окна своей квартиры — не слишком роскошной, но очень правильной: светлой, чистой, с книжными полками до потолка и большим столом, где бумаги никогда не лежали случайной кучей. У неё вообще мало что было случайным. Даже то, что случалось без спроса, Беатриче умела раскладывать по ячейкам, подписывать, прошивать ниткой и при необходимости — убирать в дальний ящик, чтобы не мешало жить.
Ей было пятьдесят три. Возраст, в котором многие женщины начинают оправдываться: за морщинку, за усталость, за одиночество, за привычку говорить твёрдо. Беатриче не оправдывалась. Короткая стрижка — светло-каштановая, всегда уложенная так, будто она только что вышла из салона — делала лицо открытым. У неё были спокойные глаза и улыбка, которой она пользовалась редко, но метко — как юридическим инструментом. Мягко улыбнуться в нужный момент означало поставить собеседника в позицию: «Я слышу вас. Но вы уже проиграли».
Она налила кофе. Не потому что без него не проснётся — она просыпалась и без кофе. Просто этот запах был её личной кнопкой «начать». А ещё — привычка. В кухне стояла кофемолка, маленькая, аккуратная, и две баночки с кофе: одна — утренняя, крепкая, с лёгкой горчинкой; другая — для вечера, мягче, с ноткой шоколада. Рядом — жестяные коробки с чаем: бергамот, жасмин, смесь трав, которую она составляла сама и называла без пафоса «успокоительная». Травы она покупала у одного старика на рынке — тот продавал их так, будто выдавал разрешение на жизнь. Он называл её «синьора адвокат», хотя она поправляла: она не адвокат в привычном смысле, она семейный юрист и медиатор. Человек, который мирит тех, кто ненавидит друг друга так сильно, что готов делить даже воздух.
— Buongiorno, signora.
— Доброе утро, синьора.
Она всегда отвечала ему спокойно, без улыбки, но с теплом внутри. Её тепло было тихим. Оно не выливалось наружу, как у тех женщин, которые смеются громко и обнимают всех подряд. Но оно было — и это знали те, кто попадал в круг её доверия. Круг был небольшой.
Беатриче оделась, как одевалась всегда: просто, дорого, без кричащих деталей. Светлая рубашка, жакет, тонкие часы на запястье. Сумка — строгая, кожаная. Внешний вид был частью её профессии. В медиаторе люди должны видеть порядок. Если порядок в одежде — значит, порядок будет и в документах. Это не магия, это психология. А психология — лучший друг юриста, если у юриста есть мозги.
Она вышла из дома и сразу попала в ритм города. Пахло свежим хлебом из маленькой пекарни на углу, где булочник выносил ещё тёплые фокаччи. Пахло морем — влажно, солоно, с лёгким металлическим оттенком портовых конструкций. Пахло кофе — Генуя пахла кофе всегда, как будто каждое утро город заключал с собой договор: сначала кофе, потом всё остальное.
Её офис был в центре, в одном из тех зданий, где лестницы из камня отполированы временем, а стены будто помнят сотни судеб: разводы, наследства, примирения, скандалы, слёзы и смирение. Она любила этот дом, потому что он был честный. Он не притворялся современным. Он просто жил.
В кабинете — свет, книги, папки, компьютер и — неизменная чашка. Белая, фарфоровая, с тонким золотым ободком. Подарок от подруги. Единственной подруги, которая могла позволить себе приходить к Беатриче без звонка и без извинений.
Катарина — Катя, как она сама себя называла, хотя в Италии это звучало чуть смешно — была из тех женщин, которые умеют смеяться даже тогда, когда мир рушится. Русская по происхождению, итальянка по характеру, она работала редактором в небольшом издательстве и постоянно таскала Беатриче книги, как будто пыталась разбудить в ней что-то забытое: способность удивляться.
— Ecco.
— Вот.
Катя положила на стол книгу. Обложка была яркой, даже немного бесстыдной: женщина в странном платье, мечи, замок на фоне, мужчина с лицом, которое в жизни не встречается — только на страницах таких романов.
— Только не начинай, — предупредила Катя, поднимая палец. — Я знаю, что ты сейчас скажешь: «Это мусор». Но это хороший мусор. Очень хороший.
Беатриче подняла бровь.
— Я скажу, что это способ сбежать от реальности. — Она взяла книгу, полистала. — Люди читают это, потому что им хочется, чтобы кто-то пришёл и сделал за них жизнь.
Катя фыркнула.
— Или потому что им хочется поверить, что у них был шанс. И что они его ещё могут получить. — Она посмотрела на Беатриче внимательно. — Тебе тоже иногда хочется.
Беатриче молчала. Она не любила разговоры «по душам», потому что «душа» у людей часто служит оправданием для глупости. Но Катя была не глупая. Катя была опасная в своей прямоте.
— Мне не хочется, — сказала Беатриче ровно. — Мне достаточно реальности.
— Конечно, — кивнула Катя. — Реальность, где твой бывший муж ушёл к девочке, а ты даже не устроила ему сцену века.
Беатриче спокойно сложила руки на столе.
— Сцены не возвращают достоинство. А я не делаю то, что не работает.
Её муж ушёл два года назад. Не в один день — нет, он уходил постепенно: сначала задерживался, потом перестал отвечать на звонки, потом стал говорить с ней так, будто она мешает ему дышать. А потом однажды сказал: «Ты сильная. Ты справишься». И в этой фразе было столько самодовольства, что Беатриче впервые за долгое время ощутила желание ударить человека. Не из истерики. Из справедливости.
Но она не ударила. Она просто кивнула.
— Va bene.
— Хорошо.
Она закрыла дверь. И всё.
Внутри, конечно, было пусто. Но не то пустое, которое заставляет женщину рыдать ночами, а то пустое, которое освобождает место. С ней не осталось детей — дети уже выросли, жили своей жизнью. Дочь звонила раз в неделю, сын — реже, но это было нормально. Они не были её собственностью. Она воспитала их так, чтобы они умели жить. И они жили.
А муж… Муж был человеком, который всегда искал, где легче. Он искал женщину моложе, потому что рядом с молодой легче притворяться молодым. Он искал эмоции, потому что эмоции не требуют ответственности. Он ушёл к любовнице, и Беатриче не стала устраивать войну. Она развелась спокойно, с документами и точной формулировкой условий. Он ушёл, унося с собой иллюзию, что он победил. А Беатриче осталась, унося с собой реальность: она больше не должна никому ничего — кроме себя.
— Ты знаешь, что мне нравится в этих книжках? — Катя кивнула на роман. — Там женщина часто попадает в прошлое. И у неё нет выбора. Или она выживает, или её ломают. И она вдруг понимает, какая она на самом деле.
Беатриче посмотрела на обложку снова.
— В прошлом грязно, — сказала она сухо. — Холодно. И права женщины — это шутка. Там романтика заканчивается на первом зубном боле.
Катя расхохоталась.
— Ты прекрасна. — Она наклонилась к Беатриче. — Но попробуй. Просто ради развлечения. Ты же всегда говоришь, что надо знать, с чем споришь.
— Я спорю с людьми, — заметила Беатриче. — А не с жанром.
— Жанр тоже человек, — невозмутимо заявила Катя. — Только хуже.
Катя ушла через полчаса, оставив в кабинете запах духов и ощущение лёгкого беспорядка, которое Беатриче терпела только потому, что Катя была тем редким человеком, который делал её жизнь чуть менее прямой линией.
Рабочий день прошёл в привычном темпе: развод, где супруги ненавидели друг друга так, что готовы были делить даже семейную собаку по расписанию; наследство, где брат пытался «забыть» о существовании сестры; договор, где люди притворялись цивилизованными, пока не слышали слово «налоги». Беатриче разбиралась в налогах не как бухгалтер, но достаточно, чтобы понять, где спрятан обман. А обман прятали почти всегда. Просто кто-то делал это красиво, а кто-то — как сапожник: грубо и с запахом.
Вечером она вернулась домой, сняла туфли, включила настольную лампу и поставила чайник. День был длинный. Голова просила тишины.
Она достала книгу, которую оставила Катя. Посмотрела на неё ещё раз — с тем раздражением, с которым взрослый человек берёт в руки детскую игрушку, подозревая, что она может оказаться удивительно продуманной.
— Ладно, — сказала Беатриче вслух. — Посмотрим, чем вы там кормите женщин.
Она устроилась в кресле, подогнула ноги, накрылась пледом — не от холода, а от привычки — и открыла первую страницу.
В романе героиня попадала в средневековый замок. Её встречали грубые люди. Её унижали. Её заставляли молчать. И она молчала. Она терпела. Она плакала в подушку. Она думала, что так и должно быть.
Беатриче листала дальше, и у неё внутри поднималось раздражение — холодное, плотное.
— Ma davvero?
— Да вы серьёзно?
Она читала, как героиня оправдывает насилие «обычаями эпохи», как благодарит за крошечную милость, как принимает унижение за любовь.
— Нет, — сказала Беатриче, и голос её прозвучал так, будто она вынесла решение суда. — Нет.
Она понимала, что это роман. Понимала, что читательницы любят, когда героиню «ломают», чтобы потом «собрали». Понимала, что это чужая фантазия.
Но её раздражало другое: не жанр. Не эпоха. Не выдуманный мужчина с красивым лицом.
Её раздражала привычка женщины соглашаться.
Она дочитала до сцены, где героиню ставили перед всеми и заставляли просить прощения за то, чего она не делала. И Беатриче захлопнула книгу так резко, что чашка на столике звякнула.
— Я бы не попросила, — сказала она тихо. — Я бы заставила их извиниться передо мной. Или бы ушла. Или бы устроила им такую юридическую катастрофу, что они бы потом просили меня простить их за то, что они вообще родились.
Она усмехнулась — коротко, без радости. Потом взяла чашку, отпила чай и почувствовала во рту горьковатый вкус трав — мелисса, чабрец, что-то ещё, что старик на рынке называл «для спокойствия сердца».
— Non voglio vivere in quel tempo.
— Я не хочу жить в том времени.
Это было не кокетство и не страх. Просто здравый смысл. Беатриче любила горячую воду, чистые простыни, лекарства и право говорить «нет» и быть услышанной.
Она посмотрела на книгу снова, уже спокойнее. Положила ладонь на обложку, словно закрывала тему.
— Но если бы вдруг… — произнесла она и замолчала.
Смешно. Глупо. Невозможно.
Она выключила лампу, оставив только ночник в коридоре, и легла в постель. Простыни пахли свежестью. За окном тихо шумела Генуя — далёкая, ночная, с морем где-то внизу, за домами.
Беатриче закрыла глаза.
И перед тем как сон окончательно накрыл её, как одеяло, она подумала — почти лениво, почти насмешливо:
— Если бы я там оказалась… я бы не дала себя унижать.
Мысль была лёгкой. Почти шуткой.
Che sciocchezza.
Какая глупость.
И именно с этой глупостью она уснула.