Жена которую списали.

Глава 2.

Глава 2.

Дом, где меня нет
Окно открывалось тяжело — не как в квартире Беатриче, где достаточно повернуть ручку, и стекло отъезжает послушно, мягко. Здесь всё требовало усилия, и даже воздух, казалось, нужно было заслужить.
Она упёрлась ладонями в ставни, толкнула — дерево скрипнуло, будто возмутилось, что к нему прикоснулись. Ещё толчок — и щель между двумя досками расширилась. В комнату хлынул холодный, влажный утренний воздух. Не дымный, не прокисший от выхлопов, не смешанный с запахом горячего асфальта и кофе из автомата. Настоящий. Морской. Солёный.
Беатриче закрыла глаза и вдохнула глубже, чем собиралась.
Соль сразу осела на языке — словно кто-то дотронулся до губ мокрой ладонью. В воздухе были примеси: рыба, мокрые канаты, древесина, что сохнет на ветру, и ещё — запах хлеба, который пекли где-то неподалёку. Всё это было грубо и живо. И, как ни странно, в этом была своя красота.
«Значит, плюсы тоже есть», — подумала она и почти улыбнулась. Почти. Потому что следом пришла другая мысль, короткая, как удар молотком:
«Но это не дом. И это не моя жизнь».
Она открыла глаза и посмотрела вниз.
Улица была узкой, каменной. Камень здесь был везде: под ногами, в стенах, в лестницах, в подоконниках. Люди уже шли, перекрикивались, тащили корзины. Женщина в тёмном платке выливала воду из ведра прямо на мостовую, и вода стекала по камням, унося грязь, но не убирая её полностью — не так, как убирает городская уборочная машина. Здесь грязь была частью процесса. С ней жили.
Беатриче закрыла ставни не полностью — оставила щель, чтобы воздух всё равно шёл. Она почувствовала, как это тело реагирует на свежесть: грудь будто расправляется, голова становится яснее. Но под ясностью оставалась тревога — плотная, как шерстяная накидка.
Она повернулась к комнате.
Теперь, когда первый шок чуть отступил, ей бросились в глаза детали, которые вчера были просто фоном. Грязный угол, где штукатурка почернела. Пятна на стене, словно кто-то пытался оттереть их мокрой тряпкой и только размазал. Трещина в полу. Мебель — бедная, не для хозяйки.
И самое унизительное — таз и кувшин в углу. Как в дешёвой гостинице, где ты должен быть благодарен за воду.
Беатриче подошла к кувшину, плеснула на ладони. Вода была ледяной. Она вздрогнула. Утреннее умывание превратилось в испытание: влажная ткань, грубая как мешковина, оставляла кожу красной.
«Терпеть. Сейчас терпеть», — сказала она себе спокойно. «А потом — менять».
Она натянула платье — тёмное, простое. Волосы собрала аккуратнее, чем они были. Не ради красоты. Ради того, чтобы не выглядеть жертвой. Жертва всегда проигрывает — потому что вокруг неё все привыкли, что она проигрывает.
Когда она вышла в коридор, воздух дома встретил её иначе: сыростью и дымом. Здесь топили не чисто, а как получится. В камне запах дыма держался долго, и это было неприятно: будто ты постоянно стоишь рядом с костром.
Из глубины коридора донёсся звон посуды — тонкий, раздражающий. И голоса. Не громкие, но достаточно, чтобы услышать, как говорят люди, которые не боятся, что их услышат.
— Она сегодня странная, — сказал кто-то, женский голос, с усмешкой. — Смотрит, будто умеет считать.
— Умеет считать? — фыркнул другой. — Пусть сначала научится стоять прямо.
Беатриче остановилась на секунду. Она могла бы сделать вид, что не слышит. И, возможно, прежняя Беатриче — та, чужая, здешняя — именно так и делала: не слышала, не замечала, не существовала.
Но нынешняя Беатриче запоминала.
Она вошла на кухню.
Кухня была просторнее, чем её комната. Каменный пол, очаг, чёрный от копоти. На столе — миски, ножи, деревянные ложки. Запах еды — густой, жирный. Пахло не изяществом, а выживанием: бульоном, луком, дымом. У окна стояла женщина лет сорока — кухарка или старшая служанка, широкая, с сильными руками, в переднике, завязанном так, будто он был частью её тела. Рядом — молодая горничная с тонким лицом и глазами, которые бегали.
Лиа.
Она бросила на Беатриче взгляд и тут же опустила его.
— Синьора, — тихо сказала она, будто заранее извиняясь за всё, что сейчас будет.
Сильная женщина у очага обернулась и посмотрела на Беатриче так, как смотрят на человека, который пришёл не туда.
— Вам чего? — спросила она без церемоний.
В этом вопросе не было «доброе утро». Не было «синьора». Было только раздражение.
Беатриче не ответила раздражением. Она улыбнулась — коротко, вежливо, служебно.
— Доброе утро, — сказала она. — Мне нужен горячий травяной чай.
Женщина у очага хмыкнула.
— Чай? — протянула она так, будто слово было смешным. — У нас есть настой. Травы. Вода. Хотите — сварю.
— Прекрасно. И… — Беатриче посмотрела на полку, где стояли кувшинчики и миски. — Сахар. Или мёд.
Сильная женщина рассмеялась. Не громко — презрительно.
— Сахар? — повторила она. — Мёд? Madonna mia.
— Богоматерь моя.
И тут же добавила, даже не пытаясь скрыть издёвку:
— Сахара нет. Мёда нет. Если синьора хочет сладко — пусть думает о том, как было сладко, когда синьор Лоренцо ещё жил в доме.
Лиа дрогнула, будто хотела исчезнуть.
Беатриче посмотрела на женщину у очага внимательно — оценивающе. Это был не просто слуга. Это был человек, который чувствовал себя в доме защищённым. Защищённым чьей-то властью.
— Как вас зовут? — спросила Беатриче.
Женщина моргнула. Не ожидала.
— Розина, — сказала она с вызовом. — Розина Бальби. Я кухарка. Меня нанимали не вы.
— Я вижу, Розина, — спокойно ответила Беатриче. — И всё же чай мне нужен. Без сахара — так без сахара. Но горячий.
Розина пожала плечами.
— Если донна Изабелла позволит — будет вам горячий.
И это прозвучало как приговор.
Беатриче чуть наклонила голову.
— Донна Изабелла завтракает? — спросила она.
— Конечно, — вмешалась Лиа почти шёпотом. — В гостиной… как всегда.
— Прекрасно, — сказала Беатриче и повернулась к Розине. — Тогда, Розина, вы принесёте мне настой. А завтрак донне Изабелле — как принято.
Розина усмехнулась.
— Завтрак донне Изабелле уже готовят. У неё всё… как принято.
Беатриче вышла из кухни и пошла по коридору, чувствуя на себе взгляды. Дом был полон глаз. И эти глаза смотрели не с интересом, а с привычкой оценивать слабого.
Гостиная встретила её другим миром.
Здесь было чище. Теплее. В камине горел огонь. На столике стояла белая скатерть. Посуда — фарфор, пусть и не новый, но аккуратный. Серебряные приборы, потерявшие блеск, но всё равно показывающие статус. И запах — мягче: кофе, тёплое молоко, свежий хлеб, масло.
Донна Изабелла сидела в кресле у окна, словно на троне. На коленях — плед. На шее — тёмная камея. Она держала чашку, как держат символ власти, а не напиток. Рядом стояла горничная — другая, не Лиа, с выражением лица: «Я служу истинной хозяйке».
Когда Беатриче вошла, донна Изабелла подняла глаза медленно, с ленивым презрением.
— Ты решила показать себя? — спросила она. — Или снова пришла жаловаться?
Беатриче посмотрела на накрытый стол. На кофе. На мёд — да, на маленькую баночку мёда рядом с маслом. Она увидела её сразу.
«Так вот как», — подумала она. «Для меня — нет. Для неё — есть».
Она почувствовала, как внутри поднимается смех — холодный, сухой. Система. Простая и понятная: унизить жену, чтобы она помнила своё место.
Беатриче подошла ближе, остановилась у стола. Не села. Потому что её тут не приглашали.
— Мне нужен разговор, донна Изабелла, — сказала она спокойно.
Свекровь прищурилась.
— Разговор? — повторила она. — Ты вдруг научилась говорить?
— Я всегда умела, — ответила Беатриче мягко. — Просто раньше мне не давали.
Горничная рядом с донной Изабеллой чуть улыбнулась — едва заметно, будто сочла это смешным.
Донна Изабелла поставила чашку.
— Говори, — сказала она. — Я слушаю. Только помни: ты здесь никто.
Беатриче не вздрогнула. Она уже слышала это. И знала цену этому.
— Сегодня нотариус принёс документы, — сказала она. — И вы знаете, что теперь юридически я хозяйка дома.
Донна Изабелла подняла бровь.
— Юридически, — произнесла она с презрением, будто слово было грязным.
— Юридически, — повторила Беатриче без эмоций. — А значит, мне нужно, чтобы дом работал. Чтобы слуги подчинялись хозяйке. И чтобы мы понимали, как будем жить дальше. Я предлагаю собрать всех слуг в зале.
Донна Изабелла смотрела на неё долго. Потом усмехнулась.
— Собрать? — сказала она. — Зачем? Чтобы ты снова опозорилась? Чтобы тебя снова не услышали? Ты не умеешь говорить с людьми. Ты умеешь только молчать.
Беатриче чуть наклонила голову, как будто соглашалась с чужим мнением — и это было самым страшным для свекрови, потому что соглашение выглядело не как покорность, а как расчёт.
— Возможно, — сказала она. — Но я хочу попробовать.
Донна Изабелла улыбнулась — удовлетворённо. Она действительно ожидала спектакля, где Беатриче будет путаться, плакать, просить. И свекровь снова покажет всем: кто здесь власть.
— Хорошо, — сказала донна Изабелла. — Пусть собирают. Я хочу увидеть, как ты будешь выглядеть.
Она повернула голову к горничной.
— Позови управляющего, — приказала она. — Пусть соберёт всех.
Горничная кивнула и вышла.
Через несколько минут появился управляющий.
Он вошёл в гостиную так, будто входил в церковь: важный, степенный, с сознанием собственной значимости. Седые волосы аккуратно зачёсаны назад, лицо гладко выбрито. На нём был тёмный жилет, и ткань выглядела дороже, чем на большинстве слуг. Он поклонился донне Изабелле почти низко.
— Донна Изабелла, — произнёс он с мягкой сладостью. — Вы звали.
— Да, синьор Моретти, — сказала она. — Соберите всех слуг в зале. Беатриче хочет… выступить.
Синьор Моретти перевёл взгляд на Беатриче. И взгляд этот был не уважительный. Скорее — снисходительный, как к ребёнку, который вздумал командовать.
— Синьора, — произнёс он, и слово прозвучало как пустая формальность. — Если донна Изабелла приказывает — я исполню.
Беатриче улыбнулась.
— Благодарю, синьор Моретти, — сказала она. — И прошу: соберите всех. Немедленно.
Моретти чуть приподнял подбородок.
— Как скажет донна Изабелла, — повторил он и ушёл, оставив после себя запах уверенности человека, который считает себя неприкасаемым.
Беатриче стояла в гостиной и чувствовала на себе взгляд свекрови.
— Ты думаешь, бумаги сделали тебя хозяйкой? — спросила донна Изабелла тихо. — Бумаги — это бумага. Люди слушают власть. А власть — у меня.
Беатриче посмотрела на её чашку. На мёд. На чистую скатерть.
— Власть — это привычка, донна Изабелла, — сказала она спокойно. — И привычки меняются.
Свекровь откинулась в кресле и улыбнулась шире.
— Посмотрим, — сказала она, и в голосе была уверенность человека, который много лет ломал другого и не верит, что тот может вырасти.
Зал был прохладным и пустым, когда Беатриче вошла туда. Каменный пол, голые стены, пара лавок у стен. Большие окна, через которые падал свет — сероватый, утренний. Здесь было место для собраний, для церемоний, но сейчас это было место для простого — для власти.
Слуги собирались постепенно. Кто-то приходил с любопытством. Кто-то — с усмешкой. Кто-то — с раздражением, что его оторвали от работы. Они шептались, переглядывались.
Беатриче стояла у окна и смотрела на них так, как смотрела на людей в переговорной: без эмоций, но внимательно.
Лиа пришла одной из первых и встала сбоку, будто не хотела, чтобы её заметили. Розина вошла позже, вытирая руки о передник, и остановилась так, будто собиралась спорить. Моретти стоял ближе к донне Изабелле, которая вошла в зал с видом королевы, пришедшей на спектакль.
Донна Изабелла села на стул, который ей заранее поставили. Беатриче заметила, что для неё никто не поставил ничего.
«Прекрасно», — подумала она. «Стоять я умею лучше, чем сидеть».
Когда зал наполнился, Моретти громко прочистил горло.
— Все здесь, донна Изабелла, — сказал он, будто докладывал командиру.
Свекровь кивнула, и взгляд её был прикован к Беатриче: «Ну же. Давай. Опозорься».
Беатриче сделала шаг вперёд.
Она говорила на итальянском спокойно, без пафоса. Так, как говорят люди, которые не просят, а сообщают.
— Вчера в этот дом приходил нотариус, синьор Россини, — сказала она. — Он принёс документы, подписанные моим супругом, синьором Лоренцо Альберичи. Согласно этим документам, я являюсь хозяйкой дома и имущества.
В зале прошёл шёпот. Кто-то хмыкнул. Кто-то бросил взгляд на донну Изабеллу — ожидая её реакции.
Донна Изабелла сидела неподвижно, но губы её дрогнули — не от страха, от раздражения: «Ты слишком ровно говоришь».
— Вместе с имуществом на меня возложены долги, — продолжила Беатриче. — Значительные. И у меня есть один год, чтобы расплатиться. Это означает одно: дом должен работать иначе. Здесь больше не будет двойной власти.
Она увидела, как Моретти слегка улыбнулся, словно сказал без слов: «Посмотрите на неё». Слуги начали перешёптываться громче.
Беатриче подняла руку — не резко, просто обозначая границу.
— Я скажу коротко, — произнесла она. — Сегодня я увольняю весь нынешний штат прислуги.
В зале наступила тишина. Та самая тишина, в которой слышно, как люди перестают дышать.
Потом кто-то выдохнул громко.
— Как это — увольняете? — раздался голос. — Мы служим дому!
— Мы служим донне Изабелле! — выкрикнула Розина.
Моретти шагнул вперёд, встал рядом со свекровью, как защитник.
— Синьора, — сказал он с ледяной вежливостью. — Вы не можете так поступить. Это… безумие. Вы не знаете, как устроен дом.
Беатриче посмотрела на него спокойно. И вдруг внутри у неё мелькнула мысль, совершенно современная, почти смешная: «Вот ты какой. Северный олень».
Она не сказала это вслух. Она просто дала себе эту маленькую внутреннюю улыбку — и стала ещё спокойнее.
— Вы правы, синьор Моретти, — сказала она. — Я не знаю, как устроен этот дом. Поэтому я его перестрою.
Ропот усилился. Слуги заговорили одновременно:
— А расчёт?
— Мы работали!
— Нас нанимали!
— Мы не уйдём!
Беатриче подняла бровь.
— Прекрасно, — сказала она. — Тогда ответьте мне на один вопрос. Кто вас нанимал?
Слуги переглянулись. Кто-то растерялся. Кто-то сразу посмотрел на донну Изабеллу. И Розина — громко, с вызовом — сказала:
— Донна Изабелла нанимала!
— Да, — поддержал кто-то. — Донна Изабелла!
Беатриче кивнула медленно, будто услышала именно то, что хотела.
— Благодарю, — сказала она. — Тогда вы знаете, к кому обратиться за расчётом.
В зале повисло молчание.
— Как это? — прошептала Лиа, и в её голосе было не возмущение, а ужас.
Беатриче повернулась к слугам снова.
— Я вас не нанимала, — сказала она чётко. — Следовательно, я вам не должна. Если донна Изабелла нанимала — донна Изабелла и рассчитывает.
Моретти побледнел.
— Это… это невозможно! — сказал он. — Это против правил!
Беатриче посмотрела на него так, как смотрят на человека, который пытается спорить с законом, не понимая, что закон — это не эмоция.
— По закону, — произнесла она, — я хозяйка. И я имею право прекращать служебные отношения с людьми, которых не выбирала. Если кто-то считает, что я нарушаю ваши права — вы можете подать на меня в суд.
Она сделала паузу, чтобы слова осели, как пыль.
— И ещё, — добавила она спокойно. — Кто не покинет дом до вечера, будет считаться нарушителем порядка и будет выведен силой. Я найму людей. У меня есть сутки, чтобы дом не развалился. И я справлюсь.
В этот момент донна Изабелла впервые изменилась в лице.
Сначала — удивление. Потом — растерянность. Потом — то, что Беатриче узнавала прекрасно: страх потерять контроль.
Свекровь открыла рот, будто хотела сказать что-то резкое. Но слова не вышли сразу. Потому что она привыкла, что Беатриче молчит. А тут Беатриче не молчала. И говорила не истерикой — говорила документом.
Слуги загудели. Кто-то выкрикнул:
— Донна Изабелла! Это правда? Вы нас не рассчитаете?
И это было самое сладкое для Беатриче: не её слова, а то, как слуги повернулись к свекрови, потому что поняли — хозяйка не та, кто сидит красиво, а та, кто платит.
Донна Изабелла побледнела.
— Вы… — начала она, — вы смеете… вы…
Беатриче посмотрела на неё коротко. Без удовольствия. Без злобы. Просто как на факт.
— Донна Изабелла, — сказала она тихо, но так, что услышали все. — Вы хотели, чтобы я опозорилась. Но я не буду. И этот дом больше не будет жить по привычке унижения.
Она развернулась и пошла к двери.
За спиной бушевал зал: возмущение, крики, ропот. Розина ругалась. Моретти пытался успокоить людей, но сам был бледен как мел. Лиа стояла, сжав руки, будто не знала, радоваться или бояться.
И посреди этого шума донна Изабелла сидела неподвижно, с вытянутым лицом, словно её только что ударили — не рукой, а реальностью.
Беатриче вышла из зала и закрыла за собой дверь.
В коридоре было тихо.
Она остановилась, прислонилась к холодной стене и впервые за утро позволила себе выдохнуть.
Тело дрожало — не от слабости, от напряжения. Но внутри было другое чувство. Не победа. Рано. Не триумф. Смешно.
Осознание.
«Теперь они знают, что меня нельзя списать».
И воздух из окна — солёный, морской — снова коснулся её лица через щель в ставнях.