Жена мертвеца из маяка

Глава 1. Дом, который не хотел её отпускать

Мира Соколова вернулась на остров в день, когда море выбросило на берег мёртвых чаек.

Они лежали вдоль причала, белые, мокрые, с распахнутыми крыльями, будто не упали, а пытались улететь из воды и не успели. Ветер перекатывал их лёгкие тела по тёмному песку, рвал перья, швырял в лужи солёной пены. От берега тянуло водорослями, ржавым железом и чем-то ещё — тяжёлым, глухим запахом, от которого хотелось не дышать.

Паромщик, сухой старик с лицом, смятым морщинами, как старая карта, молча помог ей снять чемодан. Когда один из мёртвых птиц задел носком сапога, он отступил и перекрестился.

— Плохой день выбрали, барышня, — сказал он, не глядя на Миру. — В такие дни сюда не возвращаются.

Мира поправила воротник чёрного пальто. Ветер тут же забрался под ткань, холодными пальцами провёл по шее.

— Я не возвращаюсь, — сказала она. — Я приехала продать дом.

Старик медленно повернул к ней голову.

— Дом?

— Маяк, — сухо уточнила Мира. — Дом при маяке. Землю. Всё, что там осталось.

Паромщик посмотрел за её плечо — туда, где на высокой скале стояла тёмная башня.

Маяк Соколовых был виден почти с любой точки острова. Узкий, облупленный, с чёрной каменной шапкой наверху, он поднимался над посёлком, над соснами, над кладбищем и над серым морем, как палец, приложенный к губам.

Тихо.

Не спрашивай.

Не вспоминай.

Мира двадцать лет убеждала себя, что не помнит этот вид. Но тело предало её раньше, чем память: сердце сжалось, пальцы похолодели, а в горле встал тот самый детский страх, липкий и горячий.

Ей было семь, когда она видела маяк в последний раз.

Тогда Лера стояла на верхней площадке, смеялась и махала ей красным шарфом.

— Догоняй, Мирка! — кричала она сквозь ветер. — Догоняй, если не боишься!

Мира побежала. Споткнулась. Заплакала от злости, потому что Лера всегда была быстрее, смелее, красивее, старше. А ночью сестра исчезла.

Три дня её искали по всему острову. Рыбаки прочёсывали берег. Мужчины спускались в гроты. Женщины плакали в церкви. Мать сидела у окна, прямая, страшная, с белыми губами.

Тело Леры так и не нашли.

На четвёртый день Вера Соколова собрала младшую дочь, сожгла в печи семейные фотографии и увезла Миру на материк. С тех пор имя острова в их доме не произносили.

Никогда.

Даже перед смертью мать не позвала её сюда.

Она просто оставила нотариальное письмо, ключи и одну фразу, написанную дрожащей рукой:

«Не оставайся на седьмую ночь».

— До маяка далеко? — спросила Мира, отрывая взгляд от башни.

— Пешком дойдёте, — ответил паромщик. — Машины туда не ходят.

— Почему?

Он криво усмехнулся.

— Потому что дорога заканчивается раньше, чем страх.

Мира посмотрела на него холодно.

— Вы всегда так разговариваете с туристами?

— Туристы сюда не ездят.

— Отлично. Значит, я первая.

Старик не улыбнулся.

— Нет. Вы последняя Соколова.

Слова ударили сильнее, чем должны были. Мира подняла чемодан, хотя ручка больно врезалась в ладонь.

— Спасибо за переправу.

Она пошла по причалу, не оборачиваясь.

Посёлок встретил её тишиной.

Дома стояли низкие, серые, тесно прижатые друг к другу, словно боялись, что ветер унесёт их в море. В окнах мелькали лица. Старуха за занавеской. Мальчишка у рыбной лавки. Мужчина в вязаной шапке у закрытой почты. Все смотрели на Миру так, будто знали её. Не узнавали — именно знали. Как знают дурную примету, которую ждали много лет.

На площади возле колодца женщина с корзиной рыбы замерла, увидев её. Рыба в корзине блеснула мёртвыми глазами. Женщина быстро прижала пальцы к губам, потом к груди.

Мира ускорила шаг.

— Да что с вами всеми не так, — пробормотала она.

В городе на неё смотрели иначе. Там её знали как Миру Воронцову — редактора, человека с ровным голосом, аккуратными письмами, ипотекой, бессонницей и привычкой уходить первой, пока никто не успел стать близким. Там никто не спрашивал о сестре. Никто не шептал фамилию Соколова так, будто это болезнь.

Здесь же фамилия шла за ней по пятам.

Дорога к маяку поднималась между чёрными соснами. Чем выше Мира шла, тем сильнее выл ветер. Чемодан подпрыгивал на камнях, застревал в грязи, один раз едва не покатился обратно вниз. Пальто промокло от мороси. Волосы липли к лицу. Она ненавидела этот остров уже через двадцать минут после приезда — за холод, за взгляды, за мёртвых птиц, за то, как легко он нашёл в ней девочку, которую она похоронила глубже, чем мать похоронила Леру.

Когда дорога вывела её к ржавым воротам, Мира остановилась.

На перекошенной табличке ещё можно было разобрать:

СОКОЛОВЫ. МАЯК №17. ЧАСТНАЯ ТЕРРИТОРИЯ.

Буквы почти съела соль. Но одна царапина поверх фамилии была свежей. Кто-то недавно провёл по металлу острым предметом, перечеркнув «Соколовы» от первой буквы до последней.

Мира сняла перчатку и коснулась таблички.

Металл был ледяной.

И в тот же миг наверху, в стеклянном глазу маяка, вспыхнул свет.

Он не просто загорелся — он проснулся. Бело-синий луч медленно повернулся над морем, скользнул по соснам, по скале, по лицу Миры. Она зажмурилась, отступила и чуть не поскользнулась на мокром камне.

Свет погас.

Мира стояла, тяжело дыша.

Нотариус уверял: маяк отключён от сети. Дом пустует. После смерти Веры Соколовой туда никто не входил.

— Старый механизм, — сказала она вслух. — Автономная система. Ничего особенного.

Её голос прозвучал жалко.

Она достала из сумки связку ключей. Мать хранила их в жестяной коробке из-под печенья, вместе с просроченными лекарствами и письмами, которые не отправляла. Большой ключ с круглой головкой должен был открывать ворота. Мира помнила, как Лера носила такой на шнурке и называла его «ключом от края света».

Ключ не вошёл.

Мира нахмурилась, попробовала второй. Потом третий.