Жена моего отца

Глава 1

Тбилиси встретил меня удушьем. Августовская жара, густая и влажная, словно растопленный воск, накрыла город, затекая в легкие, забивая поры.

Кондиционер в старенькой «Волге» дяди Зураба, судя по всему, испустил дух еще во времена Шеварднадзе, и теперь в салон сквозь опущенные стекла вливался спёртый, горячий воздух, пахнущий плавящимся асфальтом, пылью и пряной зеленью с ближайшего рынка. Я откинулся на потрескавшееся сиденье, ослабил узел галстука. Черный костюм, обязательный атрибут скорби, превратился в настоящую пытку.

- Он с ума сошел на старости лет, Алекс, - голос Зураба, обычно громкий и зычный, сейчас был глухим, полным застарелой обиды. Дядя вцепился в руль костлявыми пальцами, его профиль с орлиным носом и седыми висками казался высеченным из камня, - Совсем с ума сошел.

Я молчал, глядя на проплывающие мимо резные балкончики, на выцветшие от солнца стены. Я не хотел этого разговора. Я вообще не хотел быть здесь. Смерть отца, Давида Гигаури, стала для меня не столько трагедией, сколько последней каплей в чаше горечи и разочарования, которая копилась последние семь лет.

- Привел в дом девчонку с улицы. С прицепом! - Зураб сплюнул в открытое окно. Слово «прицеп» прозвучало особенно мерзко, грязно, - Опозорил седины, весь наш род опозорил. Мы молчали, Алекс, клянусь, молчали ради него. Ради его имени. Терпели эту… - он пожевал губами, подбирая слово, - эту пиявку.

В моей голове уже давно сложился четкий, как фотография образ. Меркантильная дрянь, хищница, учуявшая запах больших денег и скорой смерти. Молодое, наглое тело, облепившее стареющего, теряющего хватку льва. Я видел ее на паре фотографий, что отец, еще в самом начале этого безумия, присылал мне. Яркая, улыбчивая, с вызывающим блеском в глазах. Меня тогда чуть не стошнило.

- Но теперь всё, - продолжал вещать Зураб, резко сворачивая на узкую улочку, ведущую к родовому дому, - Терпение кончилось. Брат ушел, царствие ему небесное. А ей с ее выродком мы укажем на дверь. Пусть катится, откуда пришла.

Ледяное презрение, тяжестью давило на грудь. Я коротко кивнул, соглашаясь не столько со словами дяди, сколько со своими собственными мыслями. Я раздавлю ее. Быстро, методично, без лишних эмоций. Лишу всего, до последней копейки, которую она рассчитывала получить. Это мой долг перед памятью того отца, которого я знал и уважал, а не того слабого старика, попавшего в липкие сети юной аферистки.

Двор был заставлен черными, дорогими и блестящие на солнце как спины жуков-скарабеев, автомобилями. Воздух здесь был тяжелый, с сладковатым ароматом ладана и воска.

Кучки людей в черном стояли в тени старой чинары, переговариваясь вполголоса. Женщины стояли отдельно, а их лица были скрыты темными платками, словно стая черных, скорбных птиц.

Я вышел из машины, чувствуя, как сотни глаз впиваются в меня. Я теперь наследник, глава их клана, пусть и по крови, а не по праву постоянного присутствия. Я прошел мимо женщин, кивая в ответ на соболезнования, и мой взгляд скользнул по двору, выискивая ту, ради которой я, по сути, и прилетел.

И тут я увидел её.

Она стояла поодаль, у старого каменного крыльца, и невидимая стена отчуждения отделяла ее от остальных. И она была совсем не такой, какой я ее себе представлял. Образ вульгарной хищницы рассыпался в прах, столкнувшись с реальностью.

Роскошные волосы цвета спелой пшеницы были убраны под черный шелковый платок, который лишь подчеркивал фарфоровую бледность кожи и лебединую шею. Никакой яркой помады, никакого вызывающего макияжа.

Лицо у нее было чистое и уставшее, похоже на камею, вырезанную из слоновой кости. Тонкие, правильные черты, высокие скулы, прямой нос. Губы, полные, но сейчас плотно сжатые в упрямую линию.

В своих длинных, тонких пальцах она теребила крошечный белый платочек.

И вместо ожидаемого отвращения меня прошибло током.

Это был внезапный, мощный, выбивающий воздух удар под дых. Дикая, животная реакция, которую мой мозг отказался понимать и принимать. Кровь загудела в ушах, сердце сделало тяжелый кульбит и рухнуло куда-то вниз. Мое тело, мое чертово предательское тело, отреагировало на нее, на ту, кого я приехал уничтожать, на мою молодую мачеху.

Я замер, сжимая челюсти до боли в желваках. Ненависть никуда не делась. Она стала другой - густой, вязкой, смешанной с чем-то темным, первобытным, чего я никогда в себе не знал.

Я ненавидел себя за то, что пожираю ее взглядом, за то, что подмечаю, как тонкая ткань платья обрисовывает стройные бедра и высокую грудь. За то, что мой взгляд цепляется за хрупкое запястье, выглядывающее из-под черного рукава.

Она, должно быть, почувствовала мой взгляд. Медленно, очень медленно, она подняла голову, и наши глаза встретились.

Мир сузился до этого пространства в десять шагов между нами. Ее глаза оказались не карими, как я думал, а цвета крепко заваренного чая с золотыми искрами в глубине. И в них не было ни вины, ни заискивания. Только бездонная усталость и несгибаемая воля.

Она посмотрела на меня так, словно я был пустым местом. Секунда, две - и она отвела взгляд, вновь уставившись на свои руки, сжимающие платок.

Это пренебрежение взбесило меня больше, чем любая истерика. Я сделал шаг к ней, потом еще один, не отдавая себе отчета в своих действиях. Я хотел встряхнуть ее за эти хрупкие плечи, заставить смотреть на меня. Заставить ответить за все.