Жена офицера. Я тебя верну

- 3 -

Мне нужен свежий воздух, но я могу только хватать ртом крошечные, бесполезные глотки. Голова раскалывается.

Всё вокруг моментально становится невыносимо ярким и давящим.

Перед глазами только фотография, на которой мой муж держит в своих руках этот розовый свёрток.

Это не просто предательство. Это разрыв реальности.

Неужели эти недели страха, волнения и борьбы за хрупкое будущее, которое могло оборваться в любой момент, были напрасны? Неужели всё, что Гордей говорил, о чём спорил, чего боялся… было ложью, прикрывающей другую, тайную жизнь?

Закрываю глаза, пытаюсь остановить этот вихрь, но вместо тишины в сознании возникает единственная, мучительная картина: лицо мужа, искажённое гневом и страхом, в тот вечер, несколько недель назад. Вечер, когда я сказала ему.

Свет в столовой был тёплым, янтарным. На столе уже стоял ужин. Гордей сидел напротив, в своей белоснежной рубашке, идеальный, как всегда: чёткий, собранный, с проницательным взглядом. Он рассказывал что-то, но я едва слышала, потому что в руках у меня была невидимая граната с выдернутой чекой.

– Гордей, – прервала его. – У меня... новость.

Он поднял бровь, смерив меня оценивающим взглядом. В нём всегда читалась готовность к любой информации.

– И?

Я сделала глубокий вдох. Репетировала эту фразу десятки раз, но произнсти ее вслух было осказывается очень сложно.

– Я беременна.

Тишина. В одну секунду тёплый, янтарный свет, казалось, погас. Гордей перестал жевать. Замер. Его взгляд не изменился: он по-прежнему был проницательным, но теперь в нём появилось что-то холодное, что-то похожее на ужас.

– Что ты сказала? – не вопрос. Это приказ повторить, отменить, опровергнуть.

– Я... Я беременна, Гордей.

Муж отложил столовый прибор. Металл стукнул о фарфор громче выстрела. Он медленно, очень медленно провёл рукой по волосам, его военная выправка начала рушиться.

– Ты же пила таблетки, – произнес он ровно, без единой эмоции. И от этого спокойствия мне стало страшно. – И ты же знаешь, что тебе нельзя...

– Я бросила таблетки, – на меня постепенно надвигалась паника. – И я была у врача. Да, риски есть, но они…

– Риски? – Гордей вскочил, стул упал на пол. – Варя, послушай меня внимательно! – Он подошел ко мне, нависая. Я же вся съежилась под его тяжелым, злым взглядом. – У тебя противопоказания по сердцу. Это не просто риски. Это чёртовы гарантии того, что тебя может не стать! Нам это прямо сказал кардиолог два года назад, когда ты в очередной раз обмолвилась о детях! Ты забыла?!

Слова мужа были пропитаны не гневом, а чистым, животным страхом, который он, человек-скала, отказывался признавать. Он не хотел, чтобы я это видела.

– Я ничего не забыла! Но медицина идёт вперёд! Мне сказали, что при постоянном контроле, если соблюдать...

– Нет! – рявкнул Гордей и отступил на шаг. Он будто возвёл вокруг себя невидимую стену. – Я против. Категорически. Я не могу позволить, чтобы ты... чтобы я... Я тебя люблю! Ты — это всё, что у меня есть. Мне не нужно это «счастье» ценой твоего здоровья!

У меня начинала кружиться голова. Эта тяжесть в груди... это не только эмоции. Это от напряжения. Но я не могла отступить.

– Ты просто не хочешь детей, Гордей! Скажи прямо!

Он оскалился. Это была не улыбка, а гримаса отвращения к собственным слабостям. Он не хотел детей. Никогда. Ему хватало его работы, его порядка, его жизни по расписанию.

– Да. И что? Это преступление? Я не хочу тебя терять! Ты не понимаешь, это не о ребёнке! Это о тебе! Я не переживу, если... – Он не закончил. Просто отвернулся к окну, обрывая себя.

– А я хочу детей! – резко встала. Ноги еле держали, но я упрямо шагнула к нему. – И я выношу его! Потому что иначе зачем вообще жить? Просто пить, есть? И умереть в одиночестве? Просто поверь мне. Я чувствую, что всё будет хороошо! И... и если что-то пойдёт не так, – я запнулась, слёзы уже душили меня, – то у тебя останется... память о нас! Частичка меня!

Гордей развернулся. Его глаза сверкнули, и в них впервые появился настоящий гнев.

– Мне не нужна такая память! Ты слышишь?! Мне нужна ты! Живая! А не этот... этот, как ты его назвала, «подарок», который может убить тебя! Это эгоизм чистой воды с твоей стороны! Ты подумала только о себе, но не спросила о моем желании. Я не допущу, чтобы ты так рисковала.

– Аборт? – произнесла холодно, и это слово повисло в воздухе, ядовитое и острое. – Ты просишь меня об аборте?

– Я требую, чтобы ты подумала о себе! – Гордей подошёл, схватил меня за плечи. – Я люблю тебя, Варя! А этот ребёнок, – он сделал паузу, — он для меня не рождённый! Не существующий! Никто.

Мы ругались до глубокой ночи. Он давил, объяснял риски, ссылался на врачей, на нашу совместную жизнь. Я плакала, замыкалась, повторяла, что не откажусь, что это мой выбор, моё тело.

В ту ночь он впервые ушёл из дома, а потом лег спать в гостевую комнату. Это была не просто ссора. Это была трещина в нашем фундаменте, через которую хлестал холодный ветер.

Гордей так и остался против. Жёстко, недвусмысленно против.

Он перестал спрашивать о самочувствии, старался не касаться моего живота, но при этом с маниакальным упорством следил, чтобы я вовремя принимала все лекарства, контролировал мой режим дня.

Это была его извращённая форма заботы, его способ контролировать риск. Он думал, что я сдамся. Я думала, что он поймёт.

Открываю глаза и возвращаюсь в реальность. Руки дрожат. В голове шумит.

Отказ Гордея от нашего ребёнка, его страх за мою жизнь, его жёсткое «мне не нужна такая память» — всё это рушится, как карточный домик, при виде этой одной, единственной фотографии.