Жена офицера. Я тебя верну

- 12 -

– Прекрати, – резко обрывает Гордей. – Я не собираюсь сейчас объясняться за всё, чего ты не знаешь и знать не хотела. Да и прошлого это не исправит.

– Конечно, – я смеюсь тихо, безрадостно. – Зачем? Ты же не посчитал нужным сказать об этом своей беременной жене. С больным сердцем. За которую ты так сильно волновался, что в итоге забрал другую из роддома.

В его глазах вспыхивает злость.

– А чего ты ожидала, Варя? Когда хотят что-то выяснить, то говорят. Ты сама сожгла все мосты, – отрезает он. – Сбежала, обчистила сейф, написала, что «решила проблему, как я и хотел». Помнишь? Ты же сама тогда заявила, что от ребёнка избавилась. Я хоть и был недоволен, но не к чему тебя не принуждал. Это все были твои решения.

– Я написала это после фото, – отвожу взгляд. – После того, как увидела тебя с чужим ребёнком. Так что не надо перекладывать с больной головы на здоровую. Ты рядом с дорогими тебе людьми, от меня-то ты чего теперь хочешь?

Сердце колотится так сильно, что я боюсь, оно сейчас выпрягнет из груди.

Гордей смотрит на меня не отрываясь, тяжело дышит.

– Я хотел понять, что тобой двигала, чтобы ты все свои претензии мне в лицо сказала, чтобы все было не в догадках, а прямо. Ты тогда решила за нас обоих, – наконец говорит он. – Не поговорив. Не спросив. Просто получила одну картинку и сделала выводы.

– А ты решил, – парирую я, – за нас обоих ещё раньше. Когда стал врать мне и вести двойную жизнь за моей спиной. Ты как-то не поспешил меня посвятить в свою тайную семью.

Мы стоим друг напротив друга, буквально испепеляя друг друга взглядами.

– Ника… – он впервые за весь разговор чуть мнётся, будто ему неприятно вообще произносить это вслух. – Это отдельная история. И нет, – взгляд становится ледяным, – это не тайная семья, которую я от тебя прятал годами. Но ты всё равно не поверишь, потому что тебе удобнее видеть меня кобелём.

– У тебя было время рассказать мне всё, но ты предпочел ложь. Значит было о чем врать и что скрывать. И да, после этого я сама дорисовала недостающие детали. И как выяснилось очень даже верно. Знаешь, что мне на самом деле удобнее, Гордей? – произношу с горькой усмешкой. – Мне удобнее было умереть на операционном столе, чем жить, зная, что моему мужу не нужен наш ребенок, а сам он в это время держит на руках другую, желанную, неопасную для его жизни, девочку.

По щеке ползёт горячая, противная слеза. Стираю её тыльной стороной ладони, злясь на себя за слабость.

Гордей криво усмехается.

– Вот, – тихо говорит. – Наконец-то честно. Ты выбрала бы смерть назло мне. Ты вообще всё делаешь, назло мне.

– Я выбрала жизнь назло тебе, – огрызаюсь в ответ.

Мы оба замолкаем.

Взгляд его цепляется за моё лицо, задерживается на синяках под глазами. Я почти физически ощущаю, как в нём поднимается вопрос: «и чем тебе эта жизнь помогла?»

– Ну да. Жизнь, – медленно повторяет он. – В которой ты прячешься у чужих людей, живёшь в этой… – он обводит взглядом кухню, морщась, – конуре, ходишь полудохлая от усталости и ненавидишь меня так, будто я лично тебя истязал. Это твой великий выбор, Варя?

– Да, – упрямо поднимаю подбородок.

Он шумно выдыхает, будто сдерживается, чтобы не рявкнуть матом.

– Я искал тебя, – бросает он неожиданно. – Месяцами. Думал с тобой что-то случилось, что тебе плохо, что нужна помощь. Я...

– Знаю. Мама мне рассказывала, – произношу сухо. – Как ты мотылялся туда-сюда. А потом вдруг… как отшептало. Перестал. Значит, нашёл чем заняться поинтереснее.

– Понял, что ты не хочешь быть найденной, – жёстко поправляет он. – Твой Серёга убедил меня в этом очень доходчиво.

– Убедил? – я усмехаюсь.

– Мне хватило увидеть мужика в одной с тобой квартире, – тон его становится низким, опасным. – И твои ботинки в коридоре рядом с его. Я не собирался устраивать драку на пороге чужого дома. Раз ты выбрала другого, значит, так надо.

– А ты что думал? – не выдерживаю. – Что можно одновременно называть моего ребёнка нежеланным, скрывать от меня другую женщину с младенцем и при этом ожидать, что я буду верно ждать у окна? Вечно?

– Я думал, что ты не рубанёшь так с плеча, – жёстко парирует он. – Что ты не пойдёшь на аборт в истерике. Что у тебя хватит ума и… – он стискивает зубы, – уважения ко мне, чтобы хотя бы дать шанс объясниться.

Слово «аборт» будто шипит между нами, как кислота.

Внутри всё сжимается в тугой клубок. Слёзы жгут глаза. Я не могу ему сказать правду.

Если скажу, то Лёва перестанет быть только моим. В порыве обиды и злости Гордей может мотать нервы не только мне, но и ребенку. Не нужен был тогда, с чего бы бывшему сильно волноваться о душевном состоянии моего сына сейчас?

– Поздно было объясняться, – выдыхаю устало. – Очень удобно вспоминать о разговорах, когда уже стоишь с чужим ребёнком на руках и врёшь жене, что на службе.

Он закрывает глаза на секунду. Когда открывает, в них злость и усталость намотаны одним тугим жгутом.

– Я не святой, – произносит на удивление ровно Гордей. – Никогда им не прикидывался. Да, я тогда сделал много херни. Да, я не сказал тебе правду про Нику и ребёнка. Потому что не считал тебя в том состоянии способной воспринять это нормально.

Он смотрит прямо в мои глаза.

– Но ты хотя бы раз в жизни можешь признать, что и ты сделала херню? Что твоя записка – это не акт великой свободы, а трусость и глупость?

У меня перехватывает дыхание.

– Нет. Если бы я осталась, я бы предала себя.

Я делаю шаг назад, опираюсь о косяк, потому что ноги дрожат.

– А сейчас я хотя бы знаю, что сделала всё, что могла. В отличие от тебя.

Гордей раздраженно хмыкает.

– Всё, что могла. Это бросить всё и всех, оставить одну записку и исчезнуть. Весь твой героизм.

Он переводит взгляд на часы над дверью, будто ставит точку.

– Ладно, – тон у него становится сухим, деловым. – Принял к сведению. Твоя версия прежняя: я – кобель, ты – жертва.