Жена офицера. Я тебя верну

- 15 -

Варя

Утром я чувствую себя отвратительно.

В глаза будто песка насыпали, веки тяжёлые. Голова ватная, мысли цепляются друг за друга. Тело ломит, как после гриппа, только это не болезнь, а последствия разговора, который я крутила в голове до рассвета.

Я почти не спала.

Крутилась, слушала, как сопит Лёва. В темноте вспоминала каждую фразу, сказанную вчера Гордеем, и каждую свою в ответ. Каждую интонацию. Где дрогнул голос. Где я промолчала. Где наоборот сказала больше, чем хотела.

Пришёл, блин, предъявлять претензии.

После стольких лет тишины. После того, как я научилась прекрасно жить без него.

– Ма-ам, – тянет Лёва, когда я застёгиваю ему куртку. – Мы в садик не опаздаем?

– Не опоздаем, – шепчу, поправляя шапку. – Мы же с тобой самые пунктуальные.

Он хмурит бровки, очень серьёзно, чуть задирает подбородок. В такие моменты в нём проступают до боли знакомые черты. Но я отгоняю мысль, как назойливую муху.

У двери замираю.

Тот же коридор. Те же стены, мамин старый коврик у порога. Только буквально вчера здесь стоял Гордей. Высокий, хмурый, в своём пальто, заполняющий собой всё пространство, весь воздух.

С ним всегда было так. Стоило ему войти в помещение и оно словно становилось меньше в размерах.

Делаю вдох, выдох.

Варвара, ты взрослая женщина. Хватит уже думать о нем. Он о тебе и не вспоминает, кроме как в формате «почему тогда она поступила не по моему». У него своя жизнь, своя дочь.

А я… я себя столько лет изводила его голосом у себя в голове.

И вот парадокс: не умерла. Ни тогда, ни потом.

Зато умерла иллюзия, что меня можно любить только тогда, когда я удобна и здорова.

Во дворе влажно и серо. Ночной снег подтаял, превратился в кашу, машины, как всегда, припаркованы в два ряда. Я машинально оглядываюсь по сторонам, как загнанный зверёк. Нет ли где знакомой чёрной машины, высокого силуэта у подъезда, того самого холодного профиля.

Пусто. Только сосед выгуливает мопса, дети с рюкзаками тнутся в сторону школы.

Лишь в этот момент отпускает грудную клетку. Совсем чуть-чуть.

– Мам, пойдём, – Лёва тянет за руку, поторапливая.

– Идём, – киваю, стараясь подстроить шаг под его короткие ножки.

Дорога до сада проходит в задумчивой тишине, только снег чавкает под подошвами.

Мозг крутит один и тот же круг мыслей.

Ничего. Переживу. Я уже переживала хуже.

Он пришёл, выплеснул своё видение мира, убедился, что я по-прежнему «неправа» и спокойненько исчезнет.

У Гордея всё просто: есть его правда и всё остальное. После вчерашнего разговора он вряд ли ещё когда-то появится на пороге моего дома.

Эта мысль одновременно и ранит, и… успокаивает.

До сада остаётся метров двадцать. Я уже вижу знакомый забор, слышу, как за ними кто-то плачет «маааам». Стандартный утренний хор.

Лёва пытается ногой пнуть сугроб, который выше его ботинка.

– Осторожно, – удерживаю его за капюшон, смеюсь, и в этот момент:

– Варя?

Голос выстреливает в спину. Настолько знакомый, что сердце, не разбираясь, кто именно, просто падает куда-то в пятки.

Лёд прокатывается по позвоночнику.

Медленно оборачиваюсь.

– Алиса? – не верю своим глазам.

Она стоит чуть поодаль, в светлом пальто, с аккуратно, по-женски стильно заколотыми волосами. Ухоженная, свежая, в дорогих вещах, от неё тонко тянет приятным парфюмом. На губах ее играет мягкая, спокойная улыбка. Чуть постройневшая, чуть повзрослевшая, но всё та же Алиса Колесникова.

– Ничего себе! – она искренне радуется, делает шаг навстречу и практически обнимает меня, но в последний момент будто вспоминает, что мы… кто мы сейчас друг другу? И ограничивается тёплым прикосновением к моему локтю. – Господи, сколько лет… Я прямо не поверила, когда тебя увидела. Ты здесь работаешь? Вернулась?

– Да… – горло пересыхает. – Вернулась.

Она смотрит на меня внимательно, прицельно, задерживаясь на уставших глазах, на чуть поджатых губах. И я отчётливо понимаю, что она видит гораздо больше, чем я хотела, чтобы она знала.

Её взгляд на секунду скользит вниз и цепляется за Лёву.

Он стоит вплотную ко мне, прижимаясь к бедру, держит меня за рукав обеими руками. Глаза огромные, серьёзные. Алиса всего лишь чуть приподнимает брови и тут же тактично делает вид, что ничего не заметила.

– Мам, пойдём, – шепчет Лёва, дёргая меня за рукав. – Опоздаем.

Это «мам» разрезает воздух, как сабля.

Алиса часто хлопает ресницами. На секунду у неё на лице проскальзывает ошеломлённость. Ведь она прекрасно знает мою историю. Мой диагноз.

– Это… – спрашивает тихо, осторожно, почти шёпотом. – Варя… это…?

Вопрос висит между нами недосказанным. Но я совершенно чётко слышу, что именно она имеет в виду: это твой сын?

По позвоночнику прокатывается густой страх.

– Да, – произношу, едва слышно. – Это мой сын.

Смотрю ей прямо в глаза. Даже не столько прошу, сколько умоляю.

– Только… Алиса, – слова сами срываются, – я очень прошу… Никому. Ладно? Тем более Тимуру. И Гордею. Никому.

Она не удивляется просьбе. Только кивает, и в глазах у неё вспыхивает понимание.

– Конечно, – спокойно говорит. – Это только твоё дело. Я никому ни слова. Обещаю.

И я почему-то ей верю... Она опускается на корточки, осторожно, чтобы не напугать, смотрит на Лёву:

– Привет. Меня зовут Алиса.

Лёва жмётся ко мне, но всё-таки выдаёт:

– Я Лёва.

– Очень приятно познакомиться с таким серьёзным мужчиной, – улыбается она и снова выпрямляется. – Варь… – мягко возвращается ко мне. – Если вдруг… нужна будет помощь… хоть какая, да даже просто… посидеть с ним, ты знаешь, где меня найти. Мы с Тимуром сошлись же.

От этих слов по спине пробегает холодок. Она снова с Тимуром...

– Нет, – торопливо качаю головой. – Спасибо. Мы… справляемся. Правда.

Она смотрит долго. С лишними спорами или вопросами не лезе и я ей за это благодарна.