Жена офицера. Я тебя верну

- 16 -

Лёву сдаю в его группу и иду в свою группу.

Улыбаюсь детям, перехватываю пару родительских взглядов и всё равно всё время одним глазом смотрю в сторону входа. В любую секунду ожидаю увидеть знакомое чёрное пальто, прямую спину, этот шаг, который узнаю из тысячи.

В голове крутится один-единственный сценарий, как он войдёт, с этой своей холодной отрешенностью, поджатыми губами и, сделав вид, что ничего особенного, приведёт сюда… их дочь.

Смешно, что меня этим до сих пор можно ранить.

Но реальность оказывается хуже.

Дверь в группу открывается рывком, словно кто-то очень торопится.

На пороге – женщина. Молодая. Про таких говорят куколка. Короткая куртка на молнии, едва прикрывающая талию, ниже юбка, ещё более короткая, которая при каждом движении норовит задраться.

Телесного цвета копроновые колготки и шпильки такой высоты, что я и предположить наличие таких не могла. Губы выкрашены в ядовито-ягодный, на веках жирные чёрные стрелки.

За её руку держится сонная Анечка, еле переставляет ноги.

– Давай быстрее, Ань, – раздражённо поторапливает её женщина. – Я опаздываю, понимаешь? Булками шевели.

Слова без особой злобы, но тон сухой.

Я на секунду цепенею. Горло перехватывает.

Так вот она какая…

Вот это… понравилось Гордею?

Эта безвкусица, эти каблуки, от одного вида которых у меня ноют суставы? Это «я тут вся такая» – громкая, яркая, с вызовом?

Совсем же не его тип.

Гордей всегда любил закрытое, сдержанное, чистое, как он говорил. Никаких ярко-красных губ, никаких мини, никаких на показ. Я под него подстраивалась годами: спокойные платья, минимум макияжа, аккуратный хвост или пучок.

А теперь смотрю на эту «куколку» и в голове не помещается.

Хотя… если честно, где-то под грудью неприятно шевелится мысль, что ничего удивительного.

Скромная, тихая, хронически больная жена действительно может надоесть.

В какой-то момент ты перестаёшь видеть в ней женщину.

Видишь только: «диагноз», «таблетки три раза в день», «нельзя нервничать», «осторожно, не подскользнись», «береги себя».

Из живого человека вырастает такой большой ходячий знак «ОПАСНО, ХРУПКО».

А рядом появляется тот, кто, наоборот, хрупким не кажется.

Женщина, которая явно ни себя, ни других ни от чего не бережёт.

Громкая, яркая, с легкостью, с каблуками, на которых можно свернуть шею, с этим вечным «да ладно, прорвёмся».

Со стороны это раздражает.

А если ты мужчина, уставший от бесконечного слова «нельзя»? Может, это кажется глотком воздуха.

Вот она – живёт без оглядки, ест, что хочет, бегает, куда хочет, рожает, не считая рисков, и никому не докладывает.

И вот я стою в своём скромном платье и злость у меня не только на неё.

И не только на него.

Немного на себя.

За то, что когда-то сама согласилась быть не женщиной, а проектом по выживанию. За то, что позволила ему видеть в себе, прежде всего, проблему, которую нужно контролировать, а не женщину, которую хотят.

И всё равно…

Как бы логично я себе это ни объясняла, внутри всё равно царапает: Правда? Вот это – лучше меня?

– Здравствуйте, – выдавливаю профессиональную улыбку. – Вы мама Ани?

Женщина бросает на меня быстрый, скользящий, оценивающий взгляд. От макушки до туфель. Не задерживаясь ни на секунду.

– Ага, – кивает. – Я мать. – И, будто вспомнив, что в детском саду всё-таки не подъезд, добавляет: – Ника. Вероника Андреевна.

– А я, Варвара Сергеевна, – отвечаю ровно.

– Ань, скажи тёте «здравствуйте». Что замерла? – фыркает Ника недовольно.

Анечка тихо шепчет: «здрасти», прижимаясь к её бедру. Видно, что ей хочется обратно в постель, а не в группу.

– Я постараюсь не опаздывать, но… – Ника закатывает глаза так, будто уже заранее устала от мира. – Учёба, работа, всё такое. Аня, проходи уже внутрь! Ты как черепаха, честное слово.

Толкает девочку ладонью в плечо чуть сильнее, чем нужно. С той самой грубоватой торопливостью, от которой у меня внутри автоматически поднимается протест.

Аня, однако, не удивляется. Просто чуть сильнее сжимает в кулочках юбку и плетётся в группу, как будто так и должно быть.

Привыкла, думаю с горечью.

К такому тону, к таким «черепахам», к этим вечно виноватым «ты медленная, ты мешаешь, давай быстрее».

– А, да, – Ника словно вдруг вспоминает. – Во сколько у вас сад закрывается?

– В семь, – отвечаю. – Но лучше не задерживаться.

– Постараюсь, – бросает она равнодушно.

– Хорошего дня, – произношу автоматически.

– Ага, – Ника вяло отмахивается и вылетает в коридор, уже доставая телефон. Каблуки дробно отстукивают по плитке, запах сладкого парфюма тянется за ней шлейфом.

Дверь закрывается за её спиной, звук шагов гаснет в коридоре. В группе становится тихо. А у меня внутри – нет.

Вместо чёрного пальто и знакомого голоса – вот это.

Лёгкая, яркая, стремящаяся только вперёд. И абсолютно не реагирующая на меня как на женщину.

Как на «бывшую» – тем более. Ни любопытства, ни интереса, ни настороженности. Я для неё – фон. Одна из множества воспитательниц, через руки которых проходит её ребёнок.

Либо правда не знает.

Либо знает и делает вид, что ей плевать. Что где-то в этом же городе живёт женщина, которая когда-то тоже была любимой женщиной Гордея.

«Либо он ей вообще ничего не рассказал, – тихо шипит внутренняя змея. – Чтобы не расстраивать свою девочку. Ещё, не дай бог, подумает, что у дяди есть прошлое. Живые бывшие до неё существовали».

Зуд начинает подниматься где-то под кожей. Назойливый, противный.

Любопытство, которое я столько лет душила фразой «мне всё равно».

Раздражение на неё, на него, на себя.

И та самая старая, больная точка, там, где когда-то была моя семья, а теперь зияет аккуратно замазанная дырка.

Столько вопросов и ни одного нормального, взрослого ответа.