Жена офицера. Я тебя верну

- 18 -

– Ладно, – говорю хрипло. – Мы… останемся в саду. Ждём тебя в группе. Только постарайся быстрее.

Прямо чувствую, как эти слова с трудом выходят из меня. Наступаю себе на горло, на обиду, на все свои принципы.

В этот момент я одинаково ненавижу и Гордея, и себя.

Его – потому что опять ставит перед фактом, и всё выглядит так, будто выбора нет.
Себя – потому что правда нет. Не могу я так поступить с ребенком. Не могу и точка.

В голове уже бешено щёлкают варианты.

Лёву, если что, отведу в соседнюю комнату, посажу за стол, дам фломастеры и включу мультик на телефоне. Дверь прикрою. Когда Гордей придёт, выведу Аню в коридор одна. Не дам ему сунуться дальше. Не дам взгляду даже скользнуть туда, где может оказаться мой сын.

А завтра…

Завтра переведусь в другую группу.

Напишу заявление, попрошу заведующую. Сошлюсь на здоровье, на нагрузку, на что угодно. Только бы не пересекаться больше с этой семейкой. Ни с ним, ни с его Никой, ни с этой ситуацией. Лишь бы уйти отсюда. Из этой группы. Из этого ядерного пересечения прошлого и настоящего.

– Понял, – коротко бросает Гордей. – Уже выезжаю. Варя…

Сжимаю зубы.

– Что? – спрашиваю резче, чем собиралась.

– Спасибо, – выдыхает он непривычно мягко.

Сбрасываю звонок, не давая себе ни секунды на анализ.

– Ну что, – откашливается Николай Петрович, вскидывая на меня глаза. – Набираю заведующую?

Мотаю головой:

– Не надо. Отец уже едет. Заберёт ребёнка сам. Давайте… сделаем вид, что всё по правилам. Ребёнок был с воспитателем до семи, дальше его забрал родитель. Без приключений.

Охранник долго смотрит, прищурившись, явно колеблется.

Потом тяжело вздыхает, щёлкает ручкой и закрывает журнал:

– На вашей совести, Варвара Сергеевна, – бурчит. – Девчонку, конечно, жалко. Ладно, идите. Ничего я не видел.

– Спасибо, – шепчу, и в голосе больше благодарности, чем хотелось бы.

Возвращаюсь в группу.

Лёва и Аня оборачиваются на меня одновременно.

– Мам, ну мы пойдем домой? – недовольно тянет сын, прижимая к груди машинку.

Смотрю на них двоих – на своего и на его.

На двух детей, которым плевать, кто кому что сказал, кто кого предал, кто кому записку оставил.

Они просто хотят есть, играть и чтобы их забрали домой вовремя.

– Нет. Мы еще немного родителей Ани подождем, печенье поедим.

– Печенье? – глаза у детей вспыхивают, как гирлянды.

– Да, – натягиваю улыбку на лицо. – Настоящую пирушку устроим.

– Ура! – одновременно выкрикивают оба. Переглядываются, хихикают, будто уже в сговоре.

Лёва тут же строит новый план:

– А можно ещё чай? И мультик?

– Можно, – отвечаю автоматически.

Я ставлю перед ними тарелку с печеньем, наливаю в маленькие кружки чай, смотрю, как они усаживаются рядом, плечом к плечу, и грызут печенье так серьёзно, будто это какая-то огромная жизненная задача.

А внутри у меня всё так же гудит.

От злости, от усталости, от того, что, какую бы правильную сторону я ни выбрала, в итоге расплачиваться всё равно приходится детям.

– Вкусно? – спрашиваю, скорее чтобы хоть что-то сказать, чем из реального интереса.

Они кивают синхронно, даже не поднимая головы.

Я отворачиваюсь к столу, потому что в какой-то момент становится физически тяжело смотреть сразу на двоих. На двух детей, которые так связаны с моей жизнью одним и тем же мужчиной.

Ставлю пустую кружку в раковину, машинально полощу её под струёй воды, а сама уже не здесь.

Взгляд каждые две минуты тянет к окну, будто там кто-то держит меня на невидимом поводке.

Пятнадцать минут. Двадцать.

Сумерки за окном начинают сгущаться. Фары машин режут сумерки, во дворе то и дело кто-то проходит.

Я уже даже не притворяюсь, что не смотрю. Бессмысленно. Просто замираю у подоконника, пока дети шуршат за спиной игрушками.

И вижу.

Фары знакомой машины вырастают из темноты, как два прожектора, медленно выкатываются к воротам и плавно паркуются у самого входа. Силуэт за рулём я узнаю по посадке, по тому, как он держит плечи.

У меня внутри всё буквально проваливается.

– Господи, помоги, – выдыхаю почти беззвучно, сама не веря, что это сказала.

Разворачиваюсь к детям, натягиваю на лицо что-то, отдалённо похожее на спокойствие:

– Лёв, – голос чуть срывается, я прочищаю горло, пробую ещё раз. – Лёвочка, пойдём-ка в комнату. Я тебе мультик включу и ты Ане картину нарисуешь. Помнишь, как ты динозавра рисовал?

– Помню! – он вскакивает, глаза тут же загораются. – Я Ане такого нарисую! С зубами! И хвостом! И чтобы огонь!

– Вот, отлично, – тороплю, подгоняя его к двери в спальню.

Лёва сразу кидается к столу, достаёт фломастеры. Пальцы у меня дрожат, пока ищу на телефоне мультик с говорящими машинками. Попадаю по экрану не с первого раза. Включаю. Звук делаю чуть громче обычного, почти на максимум.

– Я дверь закрою, ладно? – предупреждаю, стараясь, чтобы это звучало буднично.

– Хорошо, – кивает Лёва, уже выводя первого зубастого монстра, которому, судя по полосам, снесло полморды. – Мам, смотри, он злой будет!

Ты ещё не знаешь, сынок, что такое «злой»…

Закрываю дверь в комнату так тихо, как только могу, будто это не просто дверь, а последняя перегородка между моими прошлым и настоящим.

Возле Аниной кабинки всё делаю на скорости x2.

Хватаю с крючка Анину куртку, в спешке чуть не забываю шапку, возвращаюсь за ней с коротким внутренним матом. Девочку подзываю к себе, голос делаю максимально мягким:

– Аня, солнышко, давай оденемся. Папа уже приехал.

Слова сами срываются, автоматом. И я понимаю, что ляпнула их только тогда, когда Аня вскидывает на меня глаза.

Большие, серьёзные.

– Папа? – шепчет она, как будто боится поверить. – Правда?

По реакции понимаю, что сказала что-то не то. Как будто влезла туда, куда меня никто не звал. Она смотрит на меня, как на человека, который вдруг пообещал невозможное.