Жена по договору. Хозяйка по праву.

Пролог.

Пролог

В пятьдесят два года Анна Фальк научилась просыпаться раньше будильника и ненавидеть эту способность с той спокойной, зрелой яростью, какая бывает только у женщины, давно понявшей: организм — предатель, но зато пунктуальный.
За окном Ганновер ещё не проснулся окончательно. Серое мартовское утро лежало на крышах ровным холодным слоем, в узких просветах между домами висел влажный туман, а фонари на улице Шмидештрассе светили так устало, будто сами отработали ночную смену и теперь мечтали не о романтике старого города, а о горячем душе, чистой простыне и чтобы никто не задавал вопросов.
Анна открыла глаза, посмотрела на потолок своей спальни и несколько секунд лежала неподвижно.
Потолок был белый, ровный, без трещин, без лепнины, без претензий. Такой потолок бывает у женщины, которая когда-то собиралась сделать ремонт «для себя», потом решила, что для себя можно и попроще, потом купила дорогую ортопедическую подушку, хороший матрас, кофемашину и набор ножей, потому что с годами романтика уходит, а больная шея и тупой нож остаются.
На тумбочке лежали очки, телефон, книга с закладками и маленький блокнот в кожаной обложке. На обложке было написано: «Поведение — это текст. Просто не все умеют читать».
Анна сама купила этот блокнот в книжном магазине после особенно мерзкого дежурства, когда родственник пациента тридцать минут убеждал её, что «медсёстры обязаны быть добрее», пока сам пытался сунуть ей в карман деньги за «ускорение процесса». Деньги она вернула. Улыбку — нет. С тех пор блокнот был её маленькой местью миру: туда она записывала наблюдения за людьми, их жесты, микромимику, паузы, странные несоответствия между словами и глазами.
Профессиональным профайлером Анна себя не считала. Она вообще терпеть не могла людей, которые после двух документальных сериалов начинали говорить: «Я вижу вас насквозь». Насквозь обычно видно было только их собственную глупость.
Но она любила наблюдать.
Это началось ещё на работе. В медицине человек быстро понимает: люди говорят одно, делают другое, боятся третьего, а настоящая правда чаще всего прячется в том, как они поправляют рукав, избегают взгляда или слишком громко смеются в неподходящий момент.
Анна села на кровати, спустила ноги на прохладный пол и поморщилась.
— Доброе утро, старость, — сказала она в пустую комнату. — Ты, как всегда, без цветов и с болью в пояснице.
Квартира ответила тишиной.
Она жила одна в доме недалеко от старого центра. Не в роскошной квартире — нет, роскошь требовала либо мужа с хорошим доходом, либо наследства, либо готовности влезть в кредит так глубоко, чтобы потом выйти замуж уже за банк. У Анны не было ни мужа, ни наследства, ни любви к финансовому рабству. Зато были две комнаты, небольшая кухня, аккуратная ванная, книжные полки до потолка и широкий подоконник, на котором росли травы: мята, розмарин, тимьян, базилик и упрямая лаванда, которую Анна трижды собиралась выбросить, но каждый раз жалела, потому что та выглядела примерно как она сама после ночной смены — некрасивая, суховатая, но живая.
Кухня встретила её запахом кофе, чистого дерева и вчерашнего яблочного пирога. Анна включила кофемашину, сняла с крючка серую чашку с трещиной у ручки и открыла окно на щёлку. С улицы потянуло сыростью, камнем, ранним хлебом из пекарни на углу и слабым запахом выхлопов. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, прошуршали шины велосипеда, мужчина кашлянул так надрывно, что Анна автоматически подумала: «курит давно, бронхи бедные, а к врачу не пойдёт, потому что мужчины у нас бессмертные до первого обследования».
Она налила кофе, отрезала тонкий кусок пирога и поставила рядом телефон. На экране уже висели сообщения из рабочего чата.
«Фрау Фальк, можете сегодня подойти на полчаса раньше?»
«Вчера опять жалоба от родственников господина Крамера».
«Лена плачет в сестринской, говорит, что не выйдет на смену».
«Доктор Вайс просил передать, что отчёт нужен до девяти».
Анна посмотрела на экран поверх очков.
— Конечно, — сказала она. — А ещё могу родить единорога, вымыть коридор языком и воскресить административный разум. Хотя последнее сложнее.
Она напечатала коротко: «Буду в 7:10. Лену не трогать. Отчёт принесу».
Потом поставила телефон экраном вниз.
Пятьдесят два года. Старшая медсестра терапевтического отделения университетской клиники. Двадцать восемь лет в профессии. Сначала ночные смены, кровь на перчатках, запах хлорки, пота, лекарств и страха. Потом ответственность за младших, за графики, за конфликтных родственников, за пациентов, которые боялись признаться в боли, за врачей, которые иногда забывали, что медицина держится не только на их решениях, но и на тех, кто в три часа ночи замечает изменение дыхания у больного.
Анна любила свою работу.
И ненавидела её.
Как часто бывает с вещами, которые становятся смыслом жизни слишком рано.
Она стояла у окна с чашкой в руках и смотрела, как Ганновер медленно вытягивается из утренней серости. Старые фасады домов блестели влажной штукатуркой. Черепичные крыши темнели после ночного дождя. На углу открывалась булочная: женщина в белом фартуке выставляла плетёные корзины, оттуда поднимался такой запах свежих булочек, что Анна на секунду почувствовала почти нежность к человечеству.
Почти.
Потом внизу какой-то мужчина громко сказал в телефон:
— Я ей объяснил, но она опять не поняла!
Анна сделала глоток кофе.
— Бедная женщина, — пробормотала она. — Ей объяснили. Теперь жить с этим.
Она была язвой. Это знали все. Но язвой полезной, как спирт: щиплет, зато инфекцию убивает.
В клинику Анна добиралась на трамвае. Машину она водила, но по утрам считала личный автомобиль ловушкой для нервов и бензина. В трамвае можно было стоять у двери, смотреть на людей и тренировать любимое хобби: угадывать, кто уже поссорился дома, кто врёт начальнику, кто боится врача, а кто просто не выспался и теперь ненавидит весь общественный транспорт.
Сегодня напротив неё сидела молодая женщина в бежевом пальто. Макияж аккуратный, волосы собраны, губы поджаты, пальцы слишком крепко держат телефон. Взгляд в экран, но не читает — зрачки почти не двигаются. На безымянном пальце след от кольца, самого кольца нет.
Анна отметила машинально: недавняя ссора, возможно расставание. Или сняла кольцо перед встречей. Лицо не заплаканное, но вокруг носа покраснение. Спала плохо.
Рядом стоял парень лет двадцати в огромных наушниках и с рюкзаком. Нога дёргалась. Он каждые полминуты проверял часы. На лбу испарина. Не похмелье — слишком ясные глаза. Экзамен.
У двери пожилой мужчина в тёмном пальто держал букет. Три гвоздики и хризантемы. Цветы для больницы. Не радость. Слишком торжественно, слишком крепко держит, будто от этого зависит исход.
Анна отвела взгляд.
Некоторые вещи она не любила угадывать.
Клиника встретила её привычной смесью запахов: дезинфекция, кофе из автомата, мокрые куртки, лекарства, дешёвый парфюм, страх, раздражение и усталость. Это был особый запах медицинского учреждения — не столько запах болезни, сколько запах ожидания. В больнице все чего-то ждут: диагноза, врача, результатов анализа, улучшения, конца смены, звонка, разрешения зайти, чуда.
Чудеса, по опыту Анны, приходили редко и обычно в очень скромном пальто. Зато отчёты требовали ежедневно.
В сестринской Лена действительно плакала. Молодая медсестра сидела у стола, сжимала салфетку и выглядела так, будто её только что переехала не жизнь, а административная тележка с бельём.
— Ну? — Анна поставила сумку на стул. — Кто умер?
Лена всхлипнула:
— Никто.
— Уже неплохо.
— Родственница госпожи Мёллер сказала, что я бесчувственная.
— А ты?
— Что я?
— Бесчувственная?
Лена подняла заплаканные глаза:
— Нет!
— Тогда почему рыдаешь так, будто она вручила тебе официальный сертификат?
Девушка замерла. Губы у неё дрогнули, и сквозь слёзы вдруг прорезалась слабая улыбка.
— Фрау Фальк…
— Не «фрау Фальк», а выпрями спину. Люди в больницах часто бьют туда, где мягко. Не потому что злые. Хотя некоторые именно потому. Но чаще потому, что им страшно. А страх у человека, деточка, как дешёвые духи: если не умеешь пользоваться, воняет на весь этаж.
Лена тихо фыркнула.
Анна сняла пальто, повесила его в шкаф и взглянула на график.
— Значит так. Ты сейчас умываешься. Потом идёшь к госпоже Мёллер, проверяешь давление и говоришь родственнице ровным голосом: «Я понимаю ваше беспокойство». Не споришь. Не оправдываешься. Не предлагаешь ей себя добить. Всё понятно?
— Да.
— И запомни: когда человек говорит «вы бесчувственная», он чаще всего хочет, чтобы ты стала удобной. Не становись. Удобные быстро ломаются.
Лена кивнула.
В этот момент в сестринскую заглянул доктор Вайс — высокий мужчина лет сорока пяти, с аккуратной бородой, дорогими часами и лицом человека, который считал себя подарком медицине, но ещё не решил, красивой лентой себя перевязать или достаточно просто появляться в коридоре.
— Анна, отчёт готов?
— Доброе утро, доктор Вайс. Я тоже рада вас видеть. Кофе? Сердечный приступ? Момент человеческого общения?
Он устало посмотрел на неё:
— Отчёт.
— Какой богатый внутренний мир. Сейчас будет.
Он вошёл, опёрся плечом о косяк.
— У нас комиссия на следующей неделе.
— Правда? А я думала, мы просто так все ходим с лицами, будто нас поставили на расстрел по алфавиту.
Лена прыснула, тут же сделала вид, что кашляет.
Доктор Вайс поднял бровь.
Анна отметила: раздражён, но не зол. Уголок рта дёрнулся. Значит, шутка попала. Хорошо.
— Вы невозможны, — сказал он.
— Нет, доктор. Я просто давно работаю. Это разные диагнозы.
Рабочий день закрутился сразу и без разгона. Утренний обход. Давление. Капельницы. Жалоба на холодный суп. Потерянные очки пациента, которые через двадцать минут нашли у него же на голове. Родственник, требующий «главного врача немедленно», потому что его мать ждала УЗИ на сорок минут дольше. Новая санитарка, перепутавшая тележки с бельём. Пациент, который уверял, что не ел с вечера, но пах колбасой так выразительно, что можно было составить меню.
Анна двигалась по отделению быстро, спокойно и точно. Её невысокие каблуки стучали по линолеуму сухо и уверенно. Седина в тёмных волосах была собрана в жёсткий узел. На лице — минимум косметики, только тушь, немного тона и помада цвета «я ещё жива, но не подходите близко». Серые глаза за тонкой оправой очков смотрели внимательно и без лишней нежности.
Она умела быть мягкой. Но дозированно. Как сильное лекарство.
В палате у госпожи Мёллер родственница оказалась именно такой, как Анна ожидала: дорогой плащ, напряжённая шея, губы тонкой линией, сумка прижата к боку как щит. Глаза красные, но слёз нет. Контроль важнее эмоций.
— Наконец-то, — сказала женщина. — Я уже думала, здесь вообще кто-то отвечает за пациентов.
Лена рядом напряглась.
Анна улыбнулась. Той улыбкой, после которой опытные сотрудники отступали на полшага.
— Отвечает, — сказала она. — Поэтому я здесь.
— Моя мать жалуется на боль уже два часа!
Госпожа Мёллер с кровати тихо сказала:
— Грета, я жаловалась десять минут…
— Мама, помолчи.
Анна медленно повернула голову к родственнице.
Пауза получилась короткой. Но достаточной.
Грета моргнула.
— Госпожа Мёллер, — ровно сказала Анна, глядя на пациентку, — сейчас мы измерим давление, уточним боль по шкале и сообщим врачу. Вы можете говорить сами?
— Конечно, могу, — с облегчением сказала пожилая женщина.
— Прекрасно. Тогда мы будем слушать вас.
Грета вспыхнула:
— Я её дочь!
— Поздравляю, — сказала Анна мягко. — Но боль пока, к сожалению, у вашей матери.
На лице Лены отразился ужас и восторг одновременно. У Греты вытянулось лицо. Подбородок дрогнул — злость. Глаза блеснули — не только злость, страх тоже.
Анна заметила и чуть смягчила голос:
— Вы боитесь. Это понятно. Но если вы будете говорить вместо неё, мы можем пропустить важное. Хотите помочь — сядьте рядом, держите её за руку и отвечайте только когда вас спрашивают.
Грета открыла рот. Закрыла. Села.
Победа без крови. Приятно, когда цивилизация иногда работает.
К обеду Анна успела уладить конфликт с кухней, выбить для пациента консультацию кардиолога, объяснить молодому врачу, почему фраза «это просто возраст» должна быть запрещена Женевской конвенцией, и поймать санитарку Эмму, которая пыталась списать свою ошибку на «систему».
— Эмма, — сказала Анна, держа планшет с отметками. — Система у нас, конечно, страшная. Но простыню в холодильник положили вы.
— Я устала.
— Мы все устали. Я вчера настолько устала, что разговаривала с кофемашиной. Но кофемашину в палату не уложила.
Эмма покраснела.
— Исправлю.
— Вот за это я вас почти люблю. Идите.
В перерыве Анна сидела у окна в маленькой комнате персонала, ела йогурт и смотрела лекцию на планшете. Тема: «Микровыражения и ложь: ограничения метода». Она любила именно такие материалы — честные, без обещаний «раскрыть любого за семь секунд». Человек сложнее. Лгать можно от страха, из вежливости, от стыда, из любви, из глупости. Иногда люди так долго лгут себе, что при проверке проходят идеально.
На экране эксперт объяснял, что нельзя делать вывод по одному жесту. Анна кивнула.
— Слышишь, Вайс? — сказала она в пустоту. — Если мужчина поправляет галстук, это не значит, что он врёт. Может, он просто павлин.
— Я слышу, — раздалось от двери.
Анна подняла глаза. Доктор Вайс стоял с чашкой кофе.
— И как давно вы подслушиваете?
— С фразы про павлина.
— Жаль. До этого было умнее.
Он сел напротив.
— Вы правда смотрите это в перерыв?
— А вы правда пьёте кофе из автомата, хотя у вас зарплата позволяет не страдать?
— Привычка.
— Вот видите. У каждого свои формы саморазрушения.
Вайс усмехнулся. Потом посмотрел на планшет.
— Вам это зачем? Вы и так людей читаете лучше половины психиатров.
— Я не читаю. Я предполагаю.
— Разница?
— Огромная. Тот, кто читает, уверен. Тот, кто предполагает, проверяет. Уверенные люди чаще всего делают самые дорогие ошибки.
Он несколько секунд смотрел на неё внимательно.
— Вы могли бы преподавать.
Анна хмыкнула.
— Кому? Молодым? Они ещё верят, что знание спасает от идиотов. Не хочу разрушать им детство.
— У вас было бы хорошо.
— У меня и здесь хорошо, доктор.
Она сказала это автоматически. Почти без паузы.
И сама услышала ложь.
Вайс, кажется, тоже. Его бровь чуть поднялась, но он промолчал. За это Анна была ему благодарна. Некоторые люди всё же обладали зачатками самосохранения.
После смены она вышла из клиники в сгущающиеся сумерки. Небо над городом стало тяжёлым, синевато-серым, фонари отражались в мокрой брусчатке, машины шуршали по улице, люди спешили к тёплым окнам и ужину. Анна прошла мимо витрины цветочного магазина и остановилась.
Внутри молодая пара выбирала букет. Девушка смеялась, прижимая к груди шарф. Парень держал в руках розовые тюльпаны и выглядел беспомощно счастливым. Продавщица что-то говорила, они переглядывались, будто мир вокруг был не важнее фоновой музыки.
Анна постояла секунду. Потом отвернулась.
Не больно. Нет. Она давно не была девочкой, чтобы драматично страдать у витрины. Просто иногда жизнь подсовывала такие картинки — аккуратно, без злобы, как напоминание: вот здесь могла быть другая дорога.
У Анны была работа. Уважение. Квартира. Деньги. Хорошая репутация. Коллеги, которые её боялись, любили и цитировали. Бывшие пациенты присылали открытки на Рождество. Иногда — коробки конфет. Один старик каждый год приносил ей мёд, потому что она когда-то настояла на обследовании, и ему вовремя нашли опухоль.
Всё было.
Кроме того, что нельзя вписать в отчёт.
Дома она сняла обувь прямо у двери, поставила сумку на скамейку и несколько секунд стояла в прихожей, прислушиваясь к тишине. Часы на стене тикали. Холодильник тихо гудел. За стеной соседский ребёнок что-то громко рассказывал отцу, сбиваясь и смеясь.
Анна включила свет.
Квартира была чистой, удобной, продуманной. В прихожей — крючки для пальто, зеркало, полка для ключей. В гостиной — диван цвета тёмного графита, кресло с пледом, книжный шкаф, лампа с тёплым светом. На стене — несколько чёрно-белых фотографий старого Ганновера: рыночная площадь, фасады домов, узкие улицы, женщины в длинных платьях у витрин. Анна любила старые фотографии. В них люди ещё не знали, что станут «прошлым». Стояли прямо, смотрели серьёзно, держали шляпы, детей, зонты, корзины. Думали о ценах на хлеб, о больной спине, о письме, которое не пришло, о платье, которое надо перешить.
Ничего не меняется. Только бельё стирается проще.
Она разогрела суп, налила бокал красного вина и села за стол. На планшете открыла старый британский сериал о расследованиях, но через десять минут поставила на паузу.
Главная героиня на экране смотрела на мужчину и торжественно произносила:
— Он лжёт. Я вижу это по его глазам.
Анна ткнула ложкой в воздух.
— Нет, милая. Ты видишь это по сценарию. По глазам ты видишь только, что актёру недоплатили.
Она выключила сериал и взяла книгу. На этот раз — не профайлинг, а исторический роман, купленный по рекомендации Лены. На обложке была девушка в платье с невозможным корсетом и мужчина с лицом человека, который либо сейчас признается в любви, либо продаст семейное поместье и коня в придачу.
Анна прочитала три страницы, закрыла книгу и посмотрела на потолок.
— Ну конечно, — сказала она. — Ей двадцать, он герцог, у него травма, у неё сердце, у всех слуги, лошади и проблемы с коммуникацией. А работать кто будет?
Она всё же улыбнулась.
В молодости Анна тоже читала романы. Тогда казалось, что любовь — это вопрос встречи. Нужно только оказаться в правильном месте, в правильном платье, с правильным выражением лица. Потом выяснилось, что правильные места существуют, платья можно купить, выражение лица натренировать, а вот люди всё равно приходят со своими страхами, матерями, бывшими, кредитами, гордыней и привычкой не слышать.
Она когда-то была помолвлена. Давным-давно, так давно, что воспоминание стало не раной, а старой медицинской картой: открыть можно, но зачем. Его звали Мартин. Он был добрый, красивый, с мягкими руками и мечтой о доме за городом. Анна тогда только начинала карьеру, брала смены, училась, боялась упустить шанс стать хорошим специалистом. Мартин сначала ждал. Потом обижался. Потом нашёл женщину, которая приходила домой в шесть вечера и хотела детей сразу, а не «после специализации».
Анна не винила его.
Ну… почти.
Потом были отношения. Несколько. Удобные, взрослые, без обещаний. Один мужчина говорил, что любит её силу, пока не понял, что сила не выключается по его желанию. Другой восхищался её независимостью, пока не захотел, чтобы она подстроила график под его выходные. Третий красиво ухаживал, дарил цветы и однажды сказал:
— Ты могла бы быть мягче.
Анна тогда посмотрела на него и ответила:
— А ты умнее. Но мы же оба терпим реальность.
На этом отношения почему-то закончились.
Детей она хотела. Не всегда, не отчаянно, не с истерикой, но хотела. В тридцать два сказала себе: ещё успею. В тридцать семь — надо решить. В сорок — может быть, есть варианты. В сорок три врач произнёс спокойные, профессиональные слова, после которых женщины выходят из кабинета с прямой спиной, а потом плачут в машине, потому что дома плакать некому.
Анна не устроила трагедии. Она просто на следующий день вышла на смену.
Так было проще.
Работа благодарно сожрала всё: время, силы, нежность, злость, страх, пустые вечера, некупленные детские ботинки, несостоявшиеся каникулы, неловкие вопросы родственников, редкие попытки подруг познакомить её с «очень хорошим мужчиной». Работа была прожорливой, но честной. Она не обещала вечной любви. Она просто требовала прийти вовремя.
Анна поднялась, убрала посуду, вымыла чашку, протёрла стол. Потом подошла к книжному шкафу и достала тот самый блокнот.
Сегодняшние записи она делала медленно, стоя у высокого бюро в углу гостиной.
«Грета Мёллер. Агрессия как форма страха. Контроль речи матери. Сильная реакция на паузу. Смягчение после признания страха».
Ниже:
«Лена. Слишком быстро принимает чужую оценку как факт. Учить держать границы».
Ещё ниже:
«Вайс. Поднимает левую бровь, когда видит несоответствие. Не давит, если понимает, что человек заметил его наблюдение. Умнее, чем изображает. Или изображает глупее, чем есть. Надо проверить».
Она перечитала последнюю строку и усмехнулась.
— Анна, тебе пятьдесят два, — сказала она себе. — Хватит проверять мужчин, которых ты не собираешься использовать.
Потом подумала и добавила:
«Хотя навык полезный».
За окном усилился дождь. Капли били по стеклу мелко и настойчиво. В комнате стало особенно тихо. Тёплый свет лампы падал на пол, на корешки книг, на серый плед, на сложенные очки. Всё было аккуратно. Всё было её. Всё было слишком неподвижно.
Анна прошла в спальню, открыла шкаф и достала старую коробку с фотографиями. Она редко это делала. Обычно в дни рождения или после тяжёлых смен, когда уставший мозг начинал подсовывать вопросы, на которые не существовало полезных ответов.
На первой фотографии она была молодой: двадцать пять, белый халат, волосы длиннее, глаза ярче, улыбка такая наглая, будто впереди бесконечность и она уже подала на неё заявку. Рядом — две подруги из училища. Одна давно переехала в Швейцарию, другая умерла от рака семь лет назад.
На второй — Мартин. Летний парк, он щурится от солнца, держит бутылку воды, смеётся. Анна коснулась фотографии пальцем. Нежности не было. Только странное удивление: неужели это действительно было с ней?
На третьей — она с матерью. Мать тогда ещё могла ходить без трости. Строгая, красивая, с тёмными глазами. Она всегда говорила Анне:
— Ты слишком колючая. Мужчины таких боятся.
Анна тогда отвечала:
— Значит, экономим время.
Мать умерла десять лет назад. Отец ещё раньше. Брат жил в Бремене, звонил по праздникам, присылал фотографии внуков. Хороший человек, просто чужая жизнь.
Анна закрыла коробку.
Никакой трагедии. Она не была несчастной женщиной в дешёвом романе. Она не сидела у окна с платком, не проклинала судьбу и не мечтала, чтобы седой миллионер внезапно осознал её ценность. Она была сильной, состоявшейся, уважаемой. Её слушались. Ей доверяли. Её боялись. Иногда это почти заменяло любовь.
Почти.
Перед сном она приняла душ. Горячая вода ударила по плечам, смыла запах клиники, усталость и остатки чужих голосов. В зеркале ванной отражалась женщина с влажными волосами, тонкими морщинами у глаз, строгим ртом и следами прожитых лет на шее, руках, взгляде.
Анна долго смотрела на себя.
— Ну что, фрау Фальк, — сказала она тихо. — Отличная жизнь. Ровная. Полезная. Без глупостей.
Она вытерла зеркало ладонью, хотя оно не запотело.
— И без детей. Без мужа. Без дома, где кто-то ждёт не потому, что ты должна смену закрыть. Зато с отличным графиком переработок. Поздравляю, победитель.
Сарказм прозвучал привычно, но не спас.
В спальне она открыла окно. Дождь уже стих, город пах мокрым камнем, листвой и ночным воздухом. Где-то далеко проехала машина, потом стало тихо. Анна легла, укрылась одеялом, взяла телефон, по привычке пролистала новости, рабочий чат, сообщения от брата.
Брат прислал фото внучки: девочка в красной куртке держала в руках бумажного дракона.
«Лина сделала в садике. Говорит, это дракон-тётя Анна, потому что “страшная, но добрая”».
Анна рассмеялась. Негромко, по-настоящему.
— Умный ребёнок.
Она поставила сердечко, написала: «Передай Лине, что дракон одобряет», и отложила телефон.
Потом долго не могла уснуть.
Мысли ходили кругами. Работа. Лена. Отчёт. Грета Мёллер. Девушка в трамвае без кольца. Мартин. Старые фотографии. Дракон-тётя Анна.
Что бы она сделала иначе?
Странный вопрос. Бесполезный. Пустой. В пятьдесят два поздно торговаться с прожитой жизнью. Поздно говорить: вот здесь я свернула бы, здесь рискнула, здесь родила, здесь ушла, здесь не стала бы удобной для работы, здесь не позволила бы страху спрятаться за ответственностью.
Но мысль не уходила.
Если бы начать сначала…
Анна повернулась на бок, подтянула одеяло к плечу. За окном редкие капли падали с карниза на подоконник. В комнате пахло чистым бельём, лавандой с подоконника и слабым кремом для рук.
Если бы начать сначала, она бы не отдала всю себя работе. Нет, работала бы всё равно — без дела она бы съела окружающих и не подавилась. Но не позволила бы профессии стать единственным оправданием собственного одиночества.
Она бы завела семью. Или хотя бы попыталась по-настоящему, без этого вечного «потом». Родила бы ребёнка, если смогла. Взяла бы под опеку, если нет. Не ждала бы идеального времени, потому что идеальное время — самая наглая ложь из всех, что придумал человек, чтобы ничего не менять.
Она бы больше смеялась. Чаще ездила к морю. Купила бы красное платье, которое однажды не взяла, потому что «куда мне». Послала бы пару начальников раньше, пока голос ещё был моложе. Сказала бы Мартину честно, что боится, а не пряталась бы за графиком. Не стала бы мягче. Нет. Но научилась бы быть счастливой, не считая это слабостью.
Анна закрыла глаза.
— Если бы мне дали ещё одну жизнь, — прошептала она почти беззвучно, уже проваливаясь в сон, — я бы прожила её иначе. Не удобной. Не правильной. Своей. И уж точно никому бы не позволила решать за меня.
Сон пришёл резко, как выключенный свет.
А где-то очень далеко — или совсем близко, там, где человеческие желания иногда встречаются с чужими отчаянными мольбами, — молодая девушка в белой ночной рубашке сидела у окна в незнакомом крыле большого дома, сжимала в пальцах крестик и плакала так тихо, как плачут те, кого всю жизнь учили не мешать.
— Я бы всё отдала, — шептала она в темноту, глядя на мокрый сад за стеклом. — Всё… только бы не быть послушной. Только бы хоть немного пожить так, как хочу я.
Утро ждало их обеих.
Но проснётся только одна.