Жена по договору: Захваченные тьмой

Глава 5

Никлас

Белоснежная нить с черными крапинками вела куда-то вглубь Пустоты. Никлас чувствовал себя так, словно нечто, куда более сродственное этому месту, чем он сам, ответило на его невысказанное требование. Притом ответила с каким-то хищническим удовольствием, которое он считывал сам не зная, как именно он это делает.

В Пустоте не было ни времени, ни пространства, но в человеческом сознании эта мысль укладывалась очень плохо, поэтому Никлас шёл по светящейся нити, представляя, что это дорога, которая куда-то его ведёт. Нить любезно превратилась в дорогу из светлых искорок, и, хотя его душа не имела никакого тела, он видел себя так, словно оно было, и шло по этой дороге. У Никласа не было сил продолжать смотреть воспоминание о предательстве матери.

Он знал, что должен увидеть его до конца, понять, что именно с ним сотворили Асмунд и женщина, что его родила. Но гнев клокотал так сильно, что Никлас просто не мог себя заставить продолжить сразу же. Он ухватился за загадочную нить-дорогу, как за повод не смотреть на матушку ещё немного.

Казалось, нить будет бесконечна. Казалось, Пустота заманивает его, чтобы окончательно стереть, и чтобы тот, кто отправил душу Ника сюда — победил. Но он слышал слова, и те держали его не хуже, чем тёмные воспоминания:

— Никлас, если твоя душа где-то рядом, прошу тебя, отзовись. Я люблю тебя, мой король, я не позволю тебе погибнуть, но ты должен бороться. Пожалуйста, услышь меня. Матерь-Монна, пусть он меня услышит, я не хочу потерять его окончательно.

Он слышал её. Свою королеву, Найлару. Слышал, и понимал, что не может, не имеет права её оставить и сдаться. И потому, как бы Пустота не пыталась завладеть тем немногим, что у него осталось, ничего не получалось. А золотистая нить-дорога, в конце концов, кончилась. Она не привела его в какое-то иное место, но зато Никлас почувствовал чьё-то присутствие. Не враждебное, и не злое, но чужое, и при этом бесконечно мощное. Он понимал: кем бы ни была эта душа, она связи с телом не теряла. Она может находиться здесь, оставаясь собой, не прилагая к этому усилий. Казалось, сама Пустота охотно рассказывала о том, к кому его вынесла дорога из золотистых искорок.

Никлас представил, что говорит вслух, и спросил:

— Кто здесь?

И получил ответ, хотя не ожидал этого совершенно. Неожиданный ответ.

— Который сейчас год?

У существа не было голоса, Никлас просто чувствовал его мысль и мог её понять. Если бы не его несколько бестелесное состояние, он непременно заинтересовался бы этим феноменом, но сейчас его интересовало только одно: кто это, и друг он или враг. Могут ли в Пустоте быть те, кто не захочет ему навредить?

Впрочем, вопрос был безобидным, поэтому Никлас ответил:

— 1268 год от Вознесения Светлейшего. Во всяком случае, был, пока я был жив. Какой сейчас — не уверен.

Ответом ему был совершенно непонятный смех, но голос ничего не пояснил, только уточнил:

— Какая прелесть. А по драконьему это какой год? Сколько уже старик Оххрос томится среди тех, кого мы здесь называть не будем?

— 8967 год, — ответил Никлас, стараясь и в самом деле не думать о тех, кто причинил его семье столько горя. И речь была отнюдь не только о безмозглых латах в их бело-золотых одеждах.

Смех стал… даже не громче. Отчетливее. И голос ответил то, чего Никлас не ожидал совершенно:

— Значит они в самом деле сделали из меня религию. Восхитительно, но очень глупо. Долго же меня не было под небесами родины… А ты, стало быть, один из осколков Алгариса, а?

Никлас не мог поверить в то, что сейчас слышал. Не мог, не хотел, но это точно не было игрой его воображения. Он просто не был способен придумать нечто подобное! Душа не может быть в шоке или в ступоре, но его пребывала именно там, помимо того, что висела в Пустоте. Потому что он продолжал вести этот странный диалог, отвечая на вопросы язвительного голоса.

— Алгарис пал больше тысячи лет назад. Сейчас на его месте Соцветие Королевств. Союз из пяти государств, на которые распалась бывшая империя.

— Поэтичненько. У того, кто это название придумал, была тяга к пафосу, — в мысленном голосе его собеседника слышалась откровенная ухмылка. — Но ты же из старого рода, да? Имя можешь не называть, мне просто важно знать, правильно ли я понимаю, что случилось.

— Я король из рода Алга, — подтвердил Никлас, подумав. — Но я всё ещё не понимаю, с кем я говорю в этом Нигде, и друг ты или враг.

Снова непонятный смех:

— Смотря с какой стороны на это взглянуть! — ответил он довольно. — Пустота отвечает на желания сильных магов. Это первозданный хаос. А будь ты слабым, король из рода Алга, мы бы с тобой не разговаривали, потому что я наблюдаю твою подозрительную бестелесность. Не всякая душа может удержаться целой, попадая сюда, а уж душа без полноценного якоря в виде смертного тела… я такую только одну знаю, и это моя, прости уж за полное отсутствие скромности. Ну, ладно, если считать моих девочек, то три, но их всему учил я. А возвращаясь к твоему вопросу — я тот, кого ты очень желал увидеть.

— Светлейший?! — слово вырвалось раньше, чем Никлас смог остановиться и не отправлять его к голосу.

— Какой сообразительный король из рода Алга, — фыркнул голос. — Вернее будет сказать, тот, кто стал прототипом вашего божка. Что б ты знал, при моей жизни под родным небом, это прозвище носило сугубо иронический характер. До меня долетали отголоски, во что меня превратили, но полноценного знакомства я с этой так называемой верой не имел. Теперь, когда ты меня позвал, я это с большим удовольствием исправлю. Нужно только вылезти из этого перевалочного пункта на твёрдую землю… как, кстати, тебя угораздило тут оказаться, да ещё и в этом опасном состоянии?

Последняя фраза, как выяснилось, вполне существующего бога, оказалась чем-то вроде приказа. Против собственной воли Никлас вновь оказался в воспоминании, только теперь рядом с его душой, смотрящей разворачивающееся представление, висела другая. Одет Светлейший был в какой-то очень странный многослойный халат ядовито-зелёного цвета, и походил на пустынную мумию, разве только живой, с открытым лицом и без рогов. В том, что этот тип — тот самый Светлейший, Никлас больше не сомневался. На него смотрело то самое лицо, что взирало с каждой мозаики и каждой фрески в храмах, язвой рассыпавшихся по Соцветию.