Жена по выбору для Альфы из клетки

Глава 1. Жена не по протоколу

Женой альфы меня впервые официально назвали в очереди за хлебом.

Не в Бюро, не в доме стаи, не на каком-нибудь древнем круге под луной, где старшие оборотни с серьёзными лицами решают, кто кому принадлежит по крови, зверю, запаху и ещё бог знает чему. Нет. Это случилось в самой обычной булочной рядом с моей квартирой, где продавщица тётя Нина, женщина с лицом человека, пережившего три ремонта, две смены поставщиков муки и бесконечное количество покупателей, которые не знают, чего хотят, вдруг посмотрела на меня поверх витрины с рогаликами и сказала:

— Вам, наверное, побольше надо. У вас теперь муж крупный.

Я замерла с пакетом молока в руке.

— У меня теперь кто?

— Муж, — спокойно сказала тётя Нина и, не дожидаясь моего согласия, положила в пакет ещё одну булочку с маком. — Тот высокий. Чёрный. С бородой. Глаза такие, что я бы ему несвежий батон не продала даже под страхом налоговой. Он вчера заходил. Спросил, какой хлеб вы берёте. Вежливый. Но страшный.

Я закрыла глаза.

— Он не муж.

— А кто?

Вот это был прекрасный вопрос для восьми утра, очереди из трёх пенсионерок и одного мужчины в спортивной куртке, который до этого очень сосредоточенно выбирал слойку, а теперь перестал дышать, чтобы не пропустить объяснение. Формулировок было много. Добровольный союз. Закреплённая парная связь. Неархивируемый живой контур. Альфа новой стаи. Женщина, которая сама сказала «да», но всё ещё ненавидит, когда за неё расставляют таблички. Роман Громов, бывший незаконно изолированный объект специзолятора, теперь глава добровольной стаи, мой опасный, упрямый, слишком молчаливый мужчина, который научился стучать в закрытые двери. Но всё это было слишком длинно для булочной.

— Сложно, — сказала я.

Тётя Нина понимающе кивнула так, будто за годы торговли хлебом слышала и не такое.

— Значит, почти муж.

— Нет.

— Но хлеб ему ваш нужен.

— Хлеб ему нужен потому, что Марта вчера сказала, что если он ещё раз купит этот кирпич из супермаркета, она выгонит его из собственного дома.

— Марта правильно сказала, — одобрила тётя Нина. — Мужиков надо кормить нормально, особенно если страшные.

— Он не…

Я поняла, что проигрываю булочной, тёте Нине, хлебу и общественному мнению одновременно, и молча заплатила. В пакет мне всё-таки положили лишнюю булочку с маком. «Для крупного», как выразилась тётя Нина. Я вышла на улицу, вдохнула холодный утренний воздух и посмотрела на своё запястье. Тонкий светлый след закреплённой связи был почти незаметен под рукавом. Он не жёг, не требовал, не тянул меня обратно в дом стаи, не указывал, где сейчас Роман, хотя если прислушаться, можно было почувствовать его присутствие где-то на краю внутреннего слуха: тяжёлое, спокойное, живое. Не цепь. Не поводок. Не протокол. Просто открытая дверь, которую мы оба согласились не захлопывать.

Я больше не была невестой по ошибке.

Формально, если верить Павлу Игоревичу, слово «невеста» вообще не соответствовало текущему статусу, потому что добровольное закрепление парной связи не равнозначно гражданскому браку, стайному брачному договору, родовому союзу или любому иному виду имущественно-семейной регистрации, и вообще «Лиза, прошу тебя, не называй это так при комиссии, у них и без того нервная система подорвана». Но читатели городских сплетен, тётя Нина из булочной, старшие оборотни и, как выяснилось, часть новых жильцов дома стаи не разделяли тонкости Павловой правовой мысли. Для них всё было проще: альфа выбрал женщину, женщина осталась рядом, связь закреплена, дом принял, значит — жена альфы.

А вот с этим у меня начинались проблемы.

Моя жизнь после падения Мертина стала странно разделённой, как будто я одновременно жила в трёх местах и ни одно не хотела отдавать полностью. В квартире оставались мои книги, кружки, старый диван, окно на двор, фотографии отца, мамина близость через два квартала и Барсик, который по-прежнему считал, что все великие исторические потрясения нужны только для того, чтобы люди наконец поняли: миска должна наполняться вовремя. В новой группе по свидетельским процедурам меня ждали дела, от которых иногда хотелось уехать в лес и разговаривать только с мхом, но я всё равно приходила, потому что там, где раньше живых людей превращали в материалы, теперь требовались очень вредные люди с памятью о том, как это начинается. А дом стаи… дом стаи больше не был местом, куда меня притащили обстоятельства, кровь, ошибка в протоколе и опасный альфа из клетки. Он стал шумным, непредсказуемым, тёплым, местами невыносимым домом, где каждый второй человек что-то лечил, вспоминал, чинил, спорил, выбирал или пытался не выбирать слишком громко.

Поэтому утро началось в моей квартире, продолжилось в булочной, потом перетекло в Бюро, которое теперь называло себя обновлённой службой переходного надзора, хотя все нормальные люди всё равно говорили «Бюро» и смотрели на вывеску с выражением лёгкого недоверия. На входе больше не стояли прежние охранники с лицами металлических шкафов. Часть сотрудников уволили, часть отстранили, часть сами ушли, не выдержав того, что старые кабинеты теперь приходилось открывать для пострадавших, а не только для внутренних проверок. В холле всё ещё пахло бумагой, кофе и страхом перед начальством, но к этому запаху добавилось новое — нервная надежда. Плохая, ломкая, временами слишком громкая, но надежда.

Мой кабинет был маленький, временный и по документам вообще числился комнатой предварительных консультаций. На двери висела табличка: «Светлова Е.А. Специалист по живому согласию и свидетельским процедурам». Дина, увидев эту табличку, сказала, что звучит так, будто я официально разрешаю людям быть живыми, если они заранее записались. Павел хотел объяснить, что формулировка прошла три согласования, потом посмотрел на моё лицо и решил промолчать. Я табличку не сняла. Во-первых, потому что Павел действительно старался. Во-вторых, потому что после Мертина даже корявое словосочетание «живое согласие» казалось маленькой победой над всеми «объектами», «носителями» и «опасными формами».