Жена поневоле, или Аллергия на драконов

Глава 3.1. Неласковый прием

— Вот и чудненько, вот и прекрасненько. И хорошо, что спит, все решат, что я тебе зелья дала для беспамятства.

— Так может ей и дать, а то жаль ее. А так хоть и не поймет, что ее чудищу летучему отдали.

— Дала бы конечно, но уж очень к нему сложно ингредиенты нынче добыть. Да она все равно не поверит, что сюда пропала, решит, что снится ей все. Давай платье-то, переоденем, а ее вещи сожжем, чтоб никто не догадался, что она пришлая. А это чего?

— Не знаю, при ней было.

— Ишь ты, статуэтина драконовская. Вот видишь, как есть знак, что она в жертву крылатому предназначена. А ты: ”Негоже, негоже”. Зато в столицу уедешь, выучишься, может и замуж там выйдешь. А я тебя и не увижу больше, кровиночку мою!

Дальше полились слезы и сопли, раздались причитания и всхлипы и мне все это порядком надоело. Особенно то, что меня рутили, как куклу и явно стаскивали с меня вещи. Я хотела возмутиться, но вот беда, тело меня не слушалось вовсе, я даже глаза не могла открыть, сколько бы не пыталась.

— А вдруг спросят, когда на алтарь поведут, откуда синячина такая. И что скажешь? — голос было молодой, тонкий, но сейчас казалось, что девушка шепчет, боясь, что ее услышат.

— Скажу, что ты от горя с обрыва бросилась, — собеседница ее была куда как увереннее, именно она,мне церемонясь, крутила меня, обряжая во что-то.

Тут она дернула меня за руку особо сильно, так что взывыло мое плечо, которое до этого терзал дед, боль опять пронзила тело и… я смогла открыть глаза. Передо мной была женщина за шестьдесят, седая и косматая, с длинными узловатыми пальцами, обвешанная всякими колдовскими приблудами.

Подумала, что наш с Машкой деревенский вояж явно затянулся и вообще пошел не туда, потому что артисты в нем не значились, и хотела потребовать, чтобы меня немедленно прекратили использовать, как атрибут в этом нелепом перформансе.

Но открыть рот не смогла.

— Очнулась, значит? — уставилась на меня бабка. — Так, и че мне теперь с тобой делать? Чего-то помнишь?

Я отчаянно захлопала глазами: все помню, как с Машей на мероприятие приехала, как в гостишке мест не нашлось, как мы в сугробе застряли... И как дед подругу мою спрятал, гад доисторический!

— Плохо, — резюмировала бабка. — Говорить можешь?

Я честно попыталась и не могла.

— Вот и отлично, — вопреки логике обрадовалась старуха, резво усадила меня и сразу отпустила.

Я тут же повалилась обратно на спину и стукнулась затылком о скамейку, на которой лежала.

— Досадно. Ну да притворишься, что ты в обмороке, все к этому привыкли, — заявила бабуля, все-таки впихнув меня в платье на манер того, в котором была сама: длинное, из простой грубой ткани, отсутствием вытачек и отделки больше всего напоминающее крестьянскую исподнюю рубаху.

А дальше начался совершеннейший сюр. Старуха натерла мне лицо какой-то вонючей травой, от которой у меня слезы потекли ручьем, а глаза превратились в щелочки.

— Ничего, ничего, это скоро пройдет, — говорила старуха, вместе с молодой девушкой ножом сосредоточенно соскабливая лак с моих ногтей. — Главное, молчи, и все будет нормально.

Вот в это я совершенно не верила, но сделать, лежа колодой на лавке, все равно ничего не могла. Но я не сдавалась и изо всех сил старалась разжать рот. Если смогу, то хотя бы закричу, тогда может кто на помощь придет.

Но судьба не была ко мне благосклонна — когда в избу вошли бородатые мужики, будто сошедшие с экрана фильма о жизни старообрядцев в веке этак в 18, я так ничего и не смогла произнести, только лежала и пучила глаза.

Зато старуха старалась за двоих: она заливалась горькими слезами, пока рассказывала душещипательную историю, как ее кровиночка, узнав, какая судьба ей выпала, бросилась с обрыва. И так спиной ударилась, что теперь ходит не может.

То, что я парализована, я и сама допускала, но гнала от себя эту мысль. Скорее я головой ударилась или у мня от усталости бред начался, потому что не может в цивилизованном мире такая дичь твориться!

Мужики спросил, что с лицом, отчего я на себя не похожа. То есть не я конечно, а старухина внучка, на что та ответила, что столько слез выплакала бедняжка от горя, что опухла вся, как и она сама.

Выглядела ушлая старушка соответствующе: лицо у нее отекло и черты было не узнать. Если она и со мной такое сотворила, встану — убью!

мужики сочувственно покачали головами, а потом погрузили меня на деревянную тачку и вывезли во двор. А вот там я потеряла дар речи окончательно. Я оказалась явно не в российской глубинке. Это был город, как на открытках с видами старых исторических центров городов Европы. Но это я бы еще пережила. Но, черт возьми, почему на дворе лето?!

От непонимания, страха, неверия я зажмурилась и… заорала.

— Бедная девочка, еще и умом повредилась, — услышала, когда воздух в легких закончился, а горло свело спазмом. — Ну да ничего, бывает. Сейчас успокою. А там крылатые сами со своей жертвой разберутся, что с ней делать, съесть или обрюхатить.

Чего?!

Я распахнула глаза и открыла рот, чтобы возмутиться, но старуха ловко воткнула мне кляп и щепотью пальцев тюкнула в лоб.

“Ведьма!” — с ненавистью подумала я, проваливаясь в темноту.