Жена вместо сестры для Отморозка

Глава 1. Жена вместо сестры

Ася поняла, что за ужином должно случиться что-то неприятное, еще до того, как отец поднял на нее глаза. В доме Лебедевых тишина всегда имела форму приказа. Обычная тишина была мягче: в ней звенели столовые приборы, лениво шелестела салфетка на коленях у Миланы, где-то в глубине кухни приглушенно переговаривались помощницы, а мачеха, если была в хорошем настроении, могла даже бросить что-нибудь небрежно-сладкое о новом благотворительном вечере, о платье, о цветах, о том, что приличные люди должны выглядеть прилично даже тогда, когда устали быть счастливыми. Но сегодня тишина лежала на столе, как крышка дорогого гроба. Хрусталь не звенел. Нож в пальцах отца не стучал по тарелке. Милана почти не притрагивалась к салату из рукколы и креветок, хотя обычно ела именно так, чтобы всем было видно: у нее идеальная талия, идеальная кожа, идеальное самообладание и такая же идеальная скука ко всему, что не касалось ее самой. Мачеха, Лариса Аркадьевна, сидела слишком прямо, приподняв подбородок, и каждые несколько секунд бросала на Асю взгляд, от которого у той внутри неприятно сжималось что-то маленькое, упрямое и давно привыкшее к ударам.

Ася не должна была быть за этим столом. Во всяком случае, не в таком составе и не в таком платье. Ее позвали в последнюю минуту, когда она уже собиралась уйти к себе, переодеться в старые домашние брюки и закончить отчет для дизайнерской студии, где ее пока держали на мелких заказах и кофе для старших сотрудников, но хотя бы не называли лишней за ужином. Отец велел спуститься без объяснений. Не попросил - именно велел. Так, как говорил с подчиненными, которые допустили ошибку на переговорах: коротко, ровно, без повышения голоса, но так, что спорить становилось неприлично. Ася знала этот тон с детства. Им объявляли, что маму больше не спасти. Им сообщали, что траур не должен превращаться в истерику. Им потом, уже после второго брака отца, объясняли, что Лариса Аркадьевна теперь хозяйка дома, а значит, Асе следует вести себя взрослее, благодарнее и тише.

Тише. Это слово будто впиталось в обои, шторы, лакированные поверхности, в гладкий мрамор пола и в тяжелое серебро фамильных приборов. Асе с детства внушали, что она шумная даже тогда, когда молчит. Шумная своим присутствием. Шумная чужим лицом, которое слишком напоминало покойную мать. Шумная тем, что не умела радоваться чужому счастью так же искренне, как было положено. Шумная тем, что однажды, лет в шестнадцать, сказала Ларисе Аркадьевне “вы не моя мама”, и с тех пор это простое, почти детское предложение превратилось в семейное преступление, которое ей припоминали при каждом удобном случае. Милана могла хлопать дверями, рыдать из-за неудачного контракта, оскорблять визажистов, не разговаривать с матерью по три дня и устраивать спектакли перед зеркалом, потому что ей не подходил оттенок помады. Милана была эмоциональной. Ася, если позволяла себе поднять голос, становилась неблагодарной.

Она сидела напротив сестры и смотрела на свое отражение в темной поверхности окна. За стеклом ноябрьский вечер давил на сад мокрым холодом. Фонари подсвечивали голые ветви, и они казались черными трещинами на небе. В отражении Ася выглядела моложе своих двадцати трех - или, наоборот, старше, если смотреть не на лицо, а на глаза. Темные волосы, собранные кое-как, потому что ее вызвали внезапно. Простое серое платье, купленное на распродаже, аккуратное, но в этом доме выглядевшее почти вызывающе скромным. Узкие запястья. Пальцы, сжатые на коленях так крепко, что ногти оставили следы на коже. Милана рядом с ней сияла золотом: светлые волосы уложены мягкой волной, кремовый шелк блузки небрежно приоткрывал тонкую ключицу, серьги ловили свет люстры. Она была из тех женщин, которые умеют быть красивыми даже в раздражении, будто сама злость только подчеркивает их дорогую породу.

- Ася, - произнес отец.

Она вздрогнула, хотя ждала этого.

Виктор Сергеевич Лебедев не любил лишних предисловий. Он вообще не любил ничего лишнего: лишних эмоций, лишних расходов, лишних вопросов, лишних людей в доме. После смерти мамы Ася очень быстро поняла, что в его новой жизни именно она относится к последней категории. Не настолько, чтобы ее выгнали. Не настолько, чтобы перестали оплачивать учебу, врачей, одежду, когда она была несовершеннолетней. Нет, отец всегда был человеком формы. Снаружи все должно было быть безупречно. Родная дочь живет в доме, учится, не нуждается, появляется на семейных фотографиях, если этого требуют обстоятельства. Но внутри этой безупречности Ася существовала, как старая царапина под лаком: вроде незаметная, но хозяин стола о ней помнит и каждый раз раздражается, когда на нее падает свет.

- Да? - ответила она, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно.

Лариса Аркадьевна едва заметно улыбнулась. Эта улыбка была маленькой, ухоженной, почти незаметной для чужих, но Ася знала ее слишком хорошо. Так мачеха улыбалась, когда заранее знала исход разговора и наслаждалась тем, что жертва еще пытается держать осанку.

Отец отложил приборы. Очень аккуратно. Нож справа, вилка слева. Пальцы его были сухими, сильными, с коротко подстриженными ногтями. На безымянном пальце поблескивало обручальное кольцо - другое, не то, что он носил при маме. Ася в детстве почему-то долго думала, что это предательство выглядит именно так: не в криках, не в изменах, не в злых словах, а в новом золоте на прежней руке.

- Обстоятельства изменились, - сказал он.

Милана опустила глаза в тарелку.

Вот тогда Ася и поняла окончательно: это не просто неприятный разговор. Это приговор, который все, кроме нее, уже обсудили.

- Какие обстоятельства? - спросила она.

- Не перебивай отца, - мягко сказала Лариса Аркадьевна.

- Он сделал паузу, - Ася посмотрела на нее. - Я задала вопрос.

В комнате стало чуть холоднее. Милана дернула уголком губ, будто услышала что-то смешное, но решила не смеяться вслух. Отец не повысил голоса. Он никогда не повышал голос в начале расправы. Ему нравилось, когда человек сам подходил ближе к краю, думая, что все еще может остановиться.