Женщина Беркана

Женщина Беркана

Женщина Беркана погрузилась в мир трав. Она с любовью обрывала листья и цветы мелиссы и складывала их в короб для сушки. Ведь мелисса пригодится её близким в зимние морозные вечера. Она нарезала собранные яблоки ровными ломтиками и складывала в сушилку для фруктов. Она измельчала укроп и шпинат, чтобы приготовить вкуснейший пирог для своей семьи.

Рядом крутилась её любознательная дочурка и задавала много вопросов, при этом успевая утащить со стола листочек салата, соцветия мелиссы, ломтик сушеного яблока. Ей всё было интересно. Она видела, как мать ловко разбирает принесённые травы, что-то тихонько напевая. Она чувствовала, как прикасается к таинству, доступному немногим посвящённым. Она радовалась тому, что может находиться рядом с матерью и чувствовать тепло её души и рук, перенимать её опыт и быть немного мудрее.

Дочурке было всего двадцать лет. Она сама уже была молодой женщиной, но рядом с мамой чувствовала себя ребёнком. Шаловливым, непоседливым, любознательным и безгранично любящим. А по дому витал целительный аромат мелиссы, аромат любви и жизни.

— Мам, а почему именно мелисса? — дочка дотронулась до душистой зелёной веточки и поднесла её к лицу. — Вот ромашка, например, тоже хорошая. А ты каждый год мелиссу сушишь больше всех.

— Ромашка успокаивает голову, — мягко ответила Беркана, не отрываясь от ножа, — а мелисса успокаивает сердце. Зимой люди чаще грустят не умом, а душой. Им нужен такой запах, чтобы вспомнить, что жизнь продолжается.

— А сердце можно успокоить травами? — дочь задумчиво облизнула губы, ища вкус сушёного яблока, и утащила ещё один ломтик.

— Можно помочь ему, — улыбнулась мать. — Но по‑настоящему его успокаивают только две вещи.

— Какие? — глаза дочери вспыхнули интересом.

Беркана поставила миску с яблоками на стол, вытерла руки о льняное полотенце и взглянула дочери прямо в глаза:

— Время и любовь. Всё остальное — помощники.

Дочь вздохнула и, облокотившись о стол, спросила чуть тише:

— А тебе кто помогает, мам? Ты же всех лечишь, всех кормишь, всем пироги печёшь… Кто тебе успокаивает сердце?

Беркана на миг замолчала. Вышла к окну, приподняла занавеску, глянула на огород, где под солнечными лучами темнела грядка укропа.

— Вы, — сказала она просто. — Ты, твой отец, дом. Вон та старая яблоня — помнишь, как ты с неё падала и я потом мазала тебе коленки мазью из календулы? И вот этот запах мелиссы. Мне многого не нужно.

Дочь фыркнула:

— Ты всегда так говоришь: «Мне многого не нужно». А сама с утра до вечера на ногах. Может, тебе тоже… ну… пирог испечь? Или чай заварить?

— Пирог от тебя я бы попробовала, — с лукавой улыбкой заметила Беркана. — Только давай сперва я тебя научу, как делать, чтобы тесто было мягким, а начинка сочной. Иначе мы с папой будем героически есть твой первый опыт и делать вид, что это очень вкусно.

— Эй! — возмутилась дочь, засмеявшись. — Ничего вы не понимаете, я рожденный кулинарный гений. Но, — она подалась вперёд, — учиться я согласна.

Мать подвинула к ней миску со шпинатом и укропом.

— Ладно, гений. Сначала — зелень. Нарезай не слишком мелко, но и не так, чтобы целые ветки в пироге хрустели. Пирог должен быть нежным, как… — она на секунду задумалась, — как объятие. Без колючек.

— А если я хочу с колючками? — поддела дочь. — Чтобы сразу было понятно, что это моё произведение.

— Тогда испечёшь свой пирог, — спокойно ответила мать. — А этот будет семейным.

Дочь взяла нож, неуверенно приложилась к дощечке.

— Вот так? — спросила она и показала кривоватые кусочки шпината.

— Уже лучше, чем в прошлый раз, — кивнула Беркана. — Помнишь, ты тогда весь укроп в кашу превратила?

— Зато пахло вкусно, — засмеялась дочь. — Мам, а ты помнишь, как в детстве я мечтала стать ведьмой-травницей? Чтобы жить в лесу, варить зелья и спасать мир.

— Ты до сих пор это делаешь, — спокойно заметила мать. — Только лес — это твой город, а зелья — твои идеи и слова. И да, иногда твой чай из пакетика тоже кого‑то спасает вечером после тяжёлого дня.

Дочь смутилась:

— Мне казалось, я всё ещё… как та мелкая, что в таз с ягодами лезла и съедала их раньше, чем они попадали в пирог.

— Так и есть, — мягко согласилась мать. — Ты всё ещё та девочка. Просто теперь у тебя ещё и свои травы появились, свои рецепты. В этом и секрет.

Она вновь взялась за нож, дочищая зелень.

— Мам, — осторожно начала дочь, — а ты не боишься, что однажды… ну, не знаю… я уеду далеко и не буду с тобой яблоки сушить и мелиссу обрывать?

Беркана на миг остановилась, но не вздрогнула. Она только чуть медленнее повела ножом.

— Бояться? — тихо переспросила она. — Нет. Мне будет грустно. Но я же не для себя всё это делаю.

Дочь удивлённо подняла голову:

— А для кого?

— Для жизни, — просто сказала мать. — Ты уедешь — и будешь сушить свои яблоки. Может, не сразу. Может, будешь покупать готовые. Но в какой‑нибудь момент ты вспомнишь этот запах — и захочешь сделать сама. И тогда рядом с тобой тоже закружится кто‑то любопытный: ребёнок, подруга, человек, которому ты дорога. И ты вдруг поймёшь, что продолжаешь меня безо всяких усилий.

Дочь на секунду прикусила губу, чтобы не расплакаться.

— Я всё равно буду приезжать, — упрямо сказала она. — Даже если далеко. Хочу, чтобы мои дети знали, как пахнет наш дом.

— Они будут знать, — мягко улыбнулась Беркана. — Потому что дом — это не стены. Это пирог, который ты испечёшь им по моему рецепту. И мелисса, которую ты положишь в чай, когда им будет трудно уснуть.

Дочь, отложив нож, неожиданно обняла мать со спины, уткнувшись носом в её плечо.

— Мам, — прошептала она, — а ты меня правда считаешь… ну… уже не совсем ребёнком?

— Я считаю тебя моим ребёнком навсегда, — ответила женщина Беркана, слегка повернувшись и коснувшись её щёки. — Но это не мешает тебе быть женщиной. Просто ты — женщина, у которой всё ещё есть место для шалости, любопытства и вот этих… — она ткнула дочери в бок, — утащенных со стола листочков.