Женщина и смерть (ретровелла)

2

- Дай мне попить, - устало сказала она.

Я помог ей приподняться, поднес ей бокал.

Она отпила глоток, улыбнулась и устало откинулась на подушку.

– Не думала, что на смертном одре мне будет черт подавать напиться.

Я ухмыльнулся.

- А что, хочешь напиться? Я всегда поддержу компанию, ты же знаешь.

Я щелкнул пальцами, и вода в бокале замутилась, окрасилась густым цветом, превращаясь в вино.

Власта улыбнулась:

- Не спаивай, искуситель. Хочется еще подумать, трезвым взглядом все окинуть… Ты-то будешь здесь присматривать?

- Затем и поставлен.

- Есть опасность, что Горельцы опять втравят нас в свару, а это очень не к месту будет… от влияния этих склочников надо избавляться, и я до сих пор не знаю, каким путем.

- Ты никак не можешь дела бросить, да? – улыбнулся я. – Да получат Горельцы свое, и дальше получать будут, пока урок не выучат. Дураки вечно не с первого раза понимают. А со стороны поддержки им не будет, позабочусь. Вель Сохатый всегда в спину бить готов, ты же знаешь, но тут он шибко занят будет, своим двором заниматься придется.

Она усмехнулась, явственно представив, чем именно таким ему предстоит заниматься. А нечего воду мутить, пусть сидит потише, проглотив дурной гонор. Покамест я его еще терплю, но как только мало-мало наметится кто толковей, прикрывать его перестану, и веля этого быстро снесут.

- Ты можешь сделать так, чтобы Горельцы сразу поняли, не успев разойтись вовсю?

- Могу. Но придется работать жестко, и кто-то опять будет обвинять меня в беспощадности, нет?

- Уже некому будет обвинять, - ровно ответила она.

- Не горюй, найдутся, - улыбнулся я. – Ты хороших людей оставляешь, уже найдутся. И не надо себя жалеть. Лучше гордись тем, что сделать смогла.

- Мало… мало я сделала. Сколько еще! Край непочатый… а жизни и не осталось больше… - она вздохнула, – А знаешь… за все это время, я ведь никогда тебе не завидовала.

- Знаю, конечно. Для зависти ты всегда была слишком умна.

- А теперь вот завидую… у тебя будет завтра.

- Не завидуй, не надо, Власта. Ты забываешь, каким горьким будет это завтра. Ты уйдешь туда, где больше нет тревог и боли, а мне… предстоит тебя провожать.

- Это что? – с подозрением спросила она, - никак, признание в любви?

Я засмеялся.

- Ты за все эти годы даже ни разу не назвал меня хоть милой.

- Потому что ты никогда и не была милой, вот и все.

- С тобой?! – у нее даже хватило сил на возмущение. – Я еще не сошла с ума. Да ты всегда мастерски доводил меня до белого каления, чертяка языкатый!

෴

…Она влетела на двор на взмыленных лошадях, чуть не снеся распахнувшиеся ворота.

Я шел к ней через двор, даже не пытаясь ее опередить. Где-то она турнула своего кучера за излишнюю осторожность, и сама гнала так, что треснула ось легкой черной коляски, так, что растеряла по дороге всю свою немаленькую свиту. Но ярости она не растеряла ни капли.

- Ты! Ты знал, черт, черт, черт! ты все прекрасно знал! – прошипела она мне в лицо, бросив вожжи и вихрем слетев с козел. – И ничего! Ничегошеньки не сделал!

Я встал к ней вплотную, а лошади, заржав, шарахнулись от меня, потянув за собой коляску.

- Добрый вечер, Власта.

- Добрый? Добрый?!!

И тут она с размаху залепила мне пощечину, так что у меня в голове загудело, и потекла кровь из разодранной щеки, а она зашипела, отбив себе ладонь, и похоже, сломав ноготь. Я перехватил ее руку.

- Хватит, без руки останешься.

Она скривилась, некрасиво и жалко зажмурившись, и я увидел, что она плачет, она, не плакавшая всю траурную церемонию, длившуюся несколько часов, не плакавшая и до этого, пока шла подготовка, не плакавшая, когда сидела с ним, умирающим, не плакавшая при детях, не плакавшая по дороге сюда – теперь ревела от бессильной ярости, безуспешно выдираясь из моей хватки.

- Отмолчался… - бросила она сквозь зубы, - в сторонке постоял… что, насмотрелся?! Понравилось?

- Ну, с меня хватит! - рявкнул я, перехватывая другую ее руку, нацеленную мне в лицо.

Кровь бросилась мне в голову, нас накрыло сущей лавиной: Власту трясло, и она дико закричала в голос, когда я рванул ее на себя, подхватил, перекинул через плечо, и понес в конюшню, поскольку туда было ближе. Хоть царапайся, хоть кусайся, хоть молоти меня по спине, а не вырвешься, и я знал, чего хочу, и меньше всего меня интересовало, чего хочет сейчас она.

Она-то жаждала меня сейчас растерзать, задушить, вцепиться мне в горло зубами – как угодно, лишь бы причинить мне ту же боль, которая сейчас рвала на части ее самое. Я не нежничал, но и она сдалась далеко не сразу. Ярость темной пеленой застилала ей все кругом, и злой, злой до животной грубости вышла наша отчаянная схватка, пока под моим жестким напором и принуждением она не перестала думать о нем, не отступила прочь воронка смерти и не выгорело дотла ревущее в ней багровое пламя, оставив ее обессиленной, почти бездыханной, в тягостном полуобмороке, с изможденным, разом постаревшим лицом, залитым слезами, солеными до горечи, едкими, будто желчь.