Женщина и смерть (ретровелла)

3

෴

-Выходит, я тебе все равно должна остаюсь.

- Ну, как тебе сказать… что-то жизнь списала, что-то смерть спишет. Если пристальней посмотреть, это я у тебя в долгу. Не бойся, сочтемся уж как-нибудь.

- Как ты тогда сказал… я ведь и, правда, не боюсь… давно никого и ничего не боюсь.

෴

- Ну, пойдем.

- Сейчас?! Как? Я… нет… я же не соглашалась, - тихо, но твердо ответила она, увидев меня, безжалостно вырвавшего ее из тягостного, трудного раздумья. - Еще не вечер…

- Солнце садится. Если бы ты не была согласна, ты бы уже бежала отсюда. Значит, все равно согласишься в конце-концов. Тогда зачем дальше тянуть-оттягивать? Идем.

Власта была белее белого, но на ногах держалась твердо. Лицо казалось бесстрастным, как у каменной статуи, и даже взгляд застыл до безнадежности – не рыскал по сторонам, ища выхода, не молил о пощаде. Все достоинство она собрала, как на казнь идет. Ох, ровно вот так и шла тогда, десять лет тому назад…

Ничего. Все изменится.

В большой горнице не было никого, да и мебели толком не было – я приказал вынести все, кроме стола да пары стульев, от лиха подальше. Я вошел первым – Власта не замешкалась на пороге, не отступила, вошла за мной.

Дверь за ней закрылась сама собой, неспешно и плотно, накрепко отсекая домашний привычный шум. Эта дверь и наружу ничего не выпустит без моего позволения.

Власта встала в шаге от меня, ждала указаний. Залетавший летний ветерок чуть колыхал занавесь у приотворенной оконной створки. Я переставил кувшин с водой со стола на подоконник, убрал туда же стакан, повернулся к ней. Власта не шевельнулась.

И я молчал, бесстрастно рассматривая ее, ловя ее волну, готовясь начинать жесткую и непроглядно-черную работу.

- Он ведь еще жив, хоть и стар?

Власта еле-еле кивнула. Ее лицо не дрогнуло, но говорить она сейчас не могла – наглухо встал ком в горле.

Это пока еще цветочки.

- Ты видела его с тех пор?

Она отрицательно качнула головой. Его – не видела. Но в ком только он ей потом не мерещился…

- Помнишь его лицо?

Власта вовсе перестала дышать – я подошел вплотную:

- Вспомни, - глухо приказал я. – Представь.

У нее не то, что голос не шел – и воздух уже в легкие не проходил. Но вспомнить придется – слишком крепкой уродилась, чтобы грохнуться в обморочьи на пол и избежать того, чего я требую.

Я поймал темную вспышку ее памяти – вовремя схватил за руку, не дал ускользнуть – она тщетно попыталась отпрянуть. Я крепко удерживал ее некоторое время, добирая детали и мелочи, потом аккуратно отпустил – Власта осела на пол… ну, хоть дышать смогла.

Я дозволил ей и дальше на полу сидеть, только легонько попинал носком домашней скрешни: не больно, но обидно.

- Эй, там! поздно у меня в ногах валяться.

Власта еще не вставала, ясно сознавая, что сходу не получится. Я отошел и прислонился к стене. Она смотрела на меня, не надеясь, что обойдется, вот только и я не шутил:

- Убей его.

Власта поперхнулась воздухом, неуклюже поднялась на ноги:

- Что? – хрипло, почти беззвучно спросила она.

- Убей того Избыгнева.

- Не… не могу… и его… его здесь нет… - она ошарашенно оглядывала пустую комнату.

- Поздно. Он уже здесь, - мрачно уронил я.

Вот теперь пошли и первые ягодки.

Я отвернулся от нее к углу, пряча лицо до времени. Рост останется моим, менять не буду, хоть она и выросла статной, а для полноты картины пусть разница сохранится – я буду нависать над ней, как тот зверь нависал над ней, двенадцатилетней. А теперь медленно создалась знакомая ей сутулость, пегие редкие волосы, тонкие губы – то в злобно поджатую линию, то брюзгливо выпяченные, те же впалые щеки над сухими брылями, хрящеватый нос и водянистые, блеклые, рыбьи глаза – я повернулся к ней лицом и Власта намертво приросла к месту, наяву увидев чудовище из ее кошмара, старого содружинника ее отца, того дядьку Избыгнева, что был вхож в их дом в любое время, при хозяине и без оного, по старой дружбе да по старой памяти.

Избыгнева привечали – а как не приветить того, кто князя из суровой сечи на себе раненного вынес? Батюшка Власты по молодости горяч был, с друзьями далеко за Выжгой, на чужих землях в оборонщиках хаживал, и на крепостной стене, и в чистом поле выстаивал, хорошим бойцом себя показал, так и дружину возглавил. И пусть шептались потом, что Избыгнев попросту хотел сам из пекла невредимым выбраться, да князя в должники заполучить, пусть шепчутся, пока в лицо не бросили. Ему-то той грязи, что за жизнь поналипла, в лицо не бросали – боялись, не попрекали, а то и на сплетни списывали. Лют Избыгнев, по-холодному лют и рассчетлив. Князь-то и половины его дел не знал, вот и дверей перед ним не запер.

Власта недвижным столбом застыла, только глаза впились мне в лицо, страшные – она не видела меня под личиной, а видела Избыгнева. Для нее ожил кошмар и стал явью, из которой не вырваться. Через мою рубаху и штаны уже проступила его одежа, того жесткого сукна, памятная, до сих пор воняющая ее кровью, страхом, стыдом и болью – и запах подхлестнул ее, заставил сойти с места, наконец отступить хоть на шаг.