Жертва для падшего Дракона

Глава 1

Небо над нашей деревней давно забыло, как плакать. Три долгих года оно оставалось безжалостно ясным, превратившись в раскаленный купол из тусклой лазури, на котором не рождалось ни единого облака. Солнце больше не дарило жизнь — оно выжигало её, капля за каплей, оставляя после себя лишь мертвую пустующую землю.

Я сидела на коленях во внутреннем дворе нашего некогда цветущего, шумного дома. Теперь здесь царило безмолвие. Мои пальцы бездумно поглаживали края глубоких трещин, покрывших иссушенную почву. В воздухе стоял удушливый запах гари, сухой соломы и застарелого отчаяния. Наша деревня медленно, мучительно погибала, иссушаемая безразличным гневом Небес.

— Рина... — тихий голос матери заставил меня вздрогнуть.

Я медленно обернулась. Матушка стояла на пороге опираясь о некогда крепкий, а теперь покосившийся деревянный столб веранды. За эти три года она постарела на целую вечность. Ее густые темные волосы, которыми она когда-то гордилась, теперь были густо покрыты сединой, а некогда румяные, круглые щеки ввалились, обтянув острые скулы желтоватой кожей.

В руках мама держала простую деревянную чашу, на дне которой плескалась вода. Настоящая, чистая, прозрачная вода — непозволительная роскошь в наши дни, сокровище, ради которого люди в соседних провинциях уже забыли о законах и начали убивать друг друга.

Это была вода для моего последнего омовения.

— Пора, дитя мое, — едва слышно произнесла мама.

Ее губы дрожали, а глаза, сухие и воспаленные от выплаканных за эти дни слез, виновато опустились. Она не могла смотреть на меня без боли, ведь знала, какая участь уготована её ребенку.

Я не стала плакать, мои собственные слёзы тоже давно иссякли, высохли вместе с деревенскими колодцами и каменистыми руслами некогда полноводных, шумных рек. Внутри меня осталась лишь холодная пустота. Я молча поднялась, чувствуя, как протестующе хрустят затекшие от долгого сидения суставы, и сделала несколько шагов навстречу мамы. Взяв из ее дрожащих рук чашу, я поклонилась — медленно, глубоко, почти касаясь лбом раскаленной, пышущей жаром земли. Это была моя последняя дань уважения и безграничной любви той, что дала мне жизнь и оберегала все эти годы.

Сегодня моя жизнь должна была оборваться. Моя кровь и дыхание должны были стать разменной монетой, чтобы жизнь деревни могла продолжаться.

Решение старейшин, было непререкаемым и жестоким. Когда шаманка — великая и страшная в своем безумии мудан, чьи ритуальные одежды были сплошь увешаны тусклыми медными колокольчиками и стучащими амулетами из костей священных животных — впала в неистовый транс перед алтарем предков, духи дали ясный, недвусмысленный ответ. Бог Воды, дремлющий на темном дне Черного озера, что раскинулось за неприступным перевалом Спящего Дракона, разгневан на смертных. Он требует дань, которую не приносили уже сотни лет. Ему нужна невеста, чистая, непорочная дева, чья кровь и плоть утолят его древнюю ярость, чье последнее дыхание станет подношением в обмен на благодатный, спасительный дождь.

Жребий, брошенный безжалостной рукой судьбы, пал на меня. Чон Рина, дочь простого деревенского старосты. Девушка, чьей единственной гордостью до этого дня были густые черные волосы, спускавшиеся ниже талии, и упрямый, гордый характер, не позволяющий сдаваться даже в самые темные и голодные времена. Но перед лицом древнего, карающего божества мое упрямство было не более чем крошечной пылинкой, подхваченной безжалостным ураганом.

Женщины деревни собрались в нашей скромной, полутемной купальне, где пахло сыростью и увяданием. Они избегали встречаться со мной взглядами, пряча глаза за низкими поклонами. Их движения были суетливыми, нервными, полными скрытого, разъедающего душу стыда и одновременно — горького, эгоистичного облегчения. Каждая из них втайне радовалась, что жребий выбрал не её дочь, что её ребенок останется спать в своей постели. И я, как ни странно, не могла их за это винить. Такова была человеческая природа — цепляться за собственную жизнь, даже если ради этого спасения приходится столкнуть в бездонную пропасть кого-то другого.

Холодная вода из чаши коснулась моей кожи, заставив вздрогнуть от резкого контраста с уличным зноем. Женщины омывали мое тело с почти религиозным благоговением. Они медленно втирали в мою кожу драгоценные, припрятанные для особых случаев масла с дурманящим ароматом лотоса и сандала. Этот приторный запах должен был перебить едва уловимый запах человеческого страха, который источало мое тело. Меня готовили не к шумной, счастливой свадьбе, а к безмолвному алтарю.

Когда ритуал омовения был завершен, в купальню торжественно принесли одежды. Это не был традиционный, расшитый цветами наряд земной невесты. Для грозного Бога Воды швеи деревни за несколько дней сотворили особое платье — тяжелый, плотный шелк цвета глубокой, темной пучины, искусно расшитый мириадами серебряных нитей, имитирующих блестящую рыбью чешую.

Слои дорогой ткани ложились на мои плечи неподъемным грузом, сковывая каждое движение и напоминая о том, что пути назад нет. На талии плотно затянули широкий пояс с вышитыми на нем священными символами бушующей воды и яростного ветра — немыми знаками, молящими о долгожданном ливне.

Мои волосы, мою главную гордость, долго и тщательно расчесывали костяными гребнями, а затем собрали в сложную, высокую прическу, которую закрепили нефритовыми шпильками. Нефрит — благородный камень, по поверьям дарующий бессмертие и защиту... Какая горькая, изощренная насмешка над моей судьбой.

Мое лицо покрыли густым, плотным слоем белой рисовой пудры, стирая любые проявления индивидуальности и превращая меня в фарфоровую куклу, лишенную живых эмоций, страха и самого права на жизнь. Губы выкрасили сочной помадой в алый цвет — цвет свежей, только что пролитой крови.

Посмотрев в тусклое бронзовое зеркало, я не узнала себя. Из глубин потемневшего металла на меня взирало красивое, богато украшенное подношение. Дорогая вещь, ритуальный артефакт, у которого больше не было права на собственное имя, чувства и будущее.