Жестокая сделка. Ребенок по контракту

Глава 2

– Нет, – бормочу я, хмурясь.

– Вы сами посмотрите на фото. Ребенок даже на него не похож. Я видел документы и точно знаю, что ребенок ему биологически не родной. И вы подписали все документы за что получили отступные. Все оформлено официально, Эля. Вам заплатили за молчание.

– Этих денег не хватило, – бормочу я, борясь с комом в горле. – Соня тяжело больна, и все деньги улетели на ее лечение. Теперь у меня новая проблема: мне сказали, если речь не запустить, она не начнет развиваться! У меня больше ничего нет, даже продавать нечего!

– Хорошо, успокойтесь. Я заплачу вам. Но… Поймите правильно, дорогая моя, – он говорит так, что за «дорогую» хочется задушить. – Вы не сможете доить меня до совершеннолетия девочки. Хотя я понимаю, что этот ребенок для вас – золотая жила.

– Как вы смеете… – выдыхаю я.

– Смею что? – он холодно смотрит, ожидая продолжения.

Давай, скажи, наедь на меня и вылетишь отсюда, как пробка. Ни копейки не получишь. Я такая же, как его домработница, водитель, садовник. Только я сурмама. По их иерархии это нечто среднее между няней и инкубатором. Никто. Для ухода за садом такие люди нанимают садовника, для готовки – повара, для родов тоже нанимается специальный человек. Только ребенок – не испорченное блюдо. Если что-то пошло не так, в мусор не выбросишь, как сгоревший пирог. А у нас пошло не так все.

– Простите, – бормочу я, засовывая гордость еще глубже и опускаю глаза. От этой гордости и так ничего не осталось. – Простите меня…

Он вздыхает, достает бумажник. Там всего несколько купюр и он вздыхает снова.

– Я сделаю перевод, – глухо говорит он. – Продиктуйте, куда.

У меня все готово. Подаю записку с номером моей карты. Несколько минут он что-то делает в своем ноутбуке, а затем я слышу звук смс – деньги пришли, и гора падает с плеч.

– Давайте еще раз, Эля. Вам заплатили за ребенка и за то, что в итоге получилось. У вас был выбор отказаться от ребенка, последствия вы знали. У вас нет права что-то от меня требовать.

– Знаю, просто…

– Я понимаю, что вы чувствуете. И предложил отказаться от девочки при рождении.

– А вы бы смогли? – спрашиваю я.

– Я нет, Эля, – прямо и жестко говорит он. – Но вы же в любом случае не планировали оставлять младенца себе. Вы были суррогатной матерью. Если бы Камиль не погиб, ребенка вы бы передали ему, верно?

Еще одна пощечина. Последовательно и спокойно Мирослав объясняет, что я сурмать и право на чувства не имею. И уж он бы от своего ребенка не отказался и на такое не пошел. А я должна мириться с любым исходом. Чувства ведь, они есть только у богатых, тех, кто право имеет, верно?

– Я не хочу вас больше видеть и слышать про вас и вашу девочку. Сделайте мне одолжение. Я достаточно заплатил в прошлый раз, надеюсь, вы удовлетворитесь и в этот. Всего хорошего.

– Она дочь Камиля, – возражаю я севшим от переживаний и слез голоса.

– Нет, Эля. Я видел документы. Она не его дочь. До свидания.

Иду к дверям, а внутри растет гнев.

– Вы не правы, – оборачиваюсь я в дверях. – Соня – дочь Камиля!

Просто смотрю на него: его холеное лицо, жесткие глаза, уверенную позу. И это первое мое проявление гордости за сегодняшний день, когда я не склонила голову, не согласилась иначе не получу денег. И дело не в том, что он их уже перевел.

Просто это правда. Отец Сони – его брат Камиль.

Но я подписала бумаги и должна уйти.

Мирослав ничего не отвечает. Дверь слишком тяжела и у меня дрожат руки. Она захлопывается сама, выталкивая меня из кабинета в приемную.

– Все в порядке? – с подозрением спрашивает секретарша.

Я прохожу мимо, горло перехватило от пережитого унижения и усталости. Даже от отвращения к Мирославу, себе, этой секретарше, которой, несомненно, влетит за то, что плохо проверила документы, и прячусь в лифте. Забившись в угол, открываю смску.

Сто тысяч.

Мой улов.

Он дал мне сто тысяч. Их хватит максимум на полгода кое-какой реабилитации, но не больше. Вот так он нас оценил. Прячу телефон в карман и устало вздыхаю. Что ж, он мог вообще ничего не дать. Могу собой гордиться.

Давлюсь слезами, прячу телефон в сумку и прижимаю к щекам салфетку.

Какого черта он уверяет меня, что Камиль не отец?

Я прекрасно помню, что говорил врач: жена Камиля, тридцатилетняя красавица Алина, сама не может ни родить, ни выносить. Поэтому им понадобилась я. Биологический отец – Камиль, он хотел родного потомка, поэтому согласился на суррогатную мать и заплатил кучу денег…

– С вами все в порядке? – с подозрением спрашивает мужчина, зашедший на шестом этаже.

Киваю.

Клерк в шикарном костюме сразу же отворачивается. Ему плевать на меня. Охранник в холле провожает взглядом, но я беспрепятственно выхожу на улицу.

Сто тысяч – это хорошо.

Жаль, что в такую сумму Мирослав оценил мои слезы и боль. Но это лучше, чем я рассчитывала, когда шла сюда.

Домой добираюсь на метро за час с небольшим. Долго, очень долго. Моя девочка меня ждет… Хотя, наверное, у нее тихий час, понимаю я, когда смотрю на часы.

Я скоро буду дома.

На пороге появляюсь ужасно уставшая. Открываю дверь, моя подруга выглядывает из комнаты, заслышав шум.

– Как все прошло?

Вздыхаю. Она все видит по моему лицу: сколько пришлось пережить. Все уговоры, унижения и страхи.

– Дал денег… Сто тысяч. Просто хотел, чтобы отстала.

Я чувствую себя ужасно уставшей. Именно дома на меня наваливается тяжесть, словно я разгружала вагоны.

– Спасибо, что посидела с Сонькой… Неприятностей не доставила?

– Нет, все отлично, – Варя качает головой, кудри черные, как смоль, блестят на свету. – Покушала, поиграла. Сейчас спит. Ты тоже отдохни, выглядишь уставшей, просто серая какая-то.

Я возвращаю паспорт.

– Смотрели, но пропустили. Он, конечно, понял, кто я. Чтобы проблем не было, я сказала, что украла твой паспорт.

– Не стоило, Эль. Я бы справилась.