Жестокая сделка. Ребенок по контракту

Глава 13

– Что с ней? – спрашиваю я, когда он кладет трубку.

Мирослав раздраженно пожимает плечами.

– Раскричалась, когда упомянул завещание… Какая-то она… на взводе, – деликатно заканчивает он. – Не беспокойтесь, я договорюсь. Позже. Когда будет время разобраться с… с сумасбродной женщиной.

– Вы по-прежнему ее не подозреваете?

Мирослав усмехается.

– Она не способна реализовать ничего подобного. У Алины нестабильное состояние... Что ж, мне пора вернуться к делам. Вызвать для вас машину?

– Нет, спасибо, – я встаю, аудиенция окончена. – Лучше пройдусь.

– Нет, Эля, не отказывайтесь. Я привез вас сюда и чувствую себя обязанным доставить вас домой. Мой водитель вас отвезет.

Я не спорю: приятно, что Мирослав обо мне печется.

– Я позвоню, – обещает он.

Брат Камиля оказался не таким уж и монстром, как я ждала… Хотя раньше он относился ко мне холодней. С неприязнью. Вспоминаю, как они общались со мной во время похорон Камиля. Тогда он меня не знал – только слышал, что вынашиваю для них ребенка.

С невесткой Мирослав договаривается через неделю.

– Встречаемся в кафе, я заеду за вами, – нежный голос в трубке обволакивает.

Он такой не со всеми. Я ему нравлюсь? Не как женщина, но он относится ко мне лучше.

На улицу пришло тепло. Вместо пальто надеваю жакет, на шею повязываю воздушный шарф небесно-голубого цвета, очень мне к лицу: расцветаю вместе с природой. Улыбаюсь и неожиданно для себя навожу красоту: подкрашиваю ресницы и брови. Тушь нужна новая, этой уже несколько лет… Крашу губы. В мае хочется выглядеть, как цветущая роза.

Мирослав ждет внизу.

– Доброе утро! – он улыбается, и открывает передо мной дверь. – Отлично выглядите.

А всего-то стоило разобраться с делами и выспаться.

– Спасибо, – я сажусь, пристегиваюсь.

В кафе настроение портится: Алина уже за столиком. Закрытая, вся в черном, как мрачный вестник. На ней косынка и очки в пол-лица. На столе чашка горячего кофе, рядом телефон.

– Здравствуй, Алина, – Мирослав садится напротив.

Когда вдова видит меня, вздрагивает – мое появление для нее неожиданность. Мирослав не предупредил, что приду?

– Что она здесь делает?

– Эля нашла странности с завещанием, которые я хотел обсудить.

Я думала, она попросит меня уйти: я им никто. Губы Алины вздрагивают, но спрашивает она другое:

– Что ты узнал?

– Камиль оставил завещание за два дня до поездки. Он говорил об этом?

– Ты знаешь, что нет. Я сама не ожидала.

– Он ездил в Подмосковье в это время?

– Подмосковье? – она хмурится. – Не знаю… Не помню. Полагаю, что нет, что ему там делать.

– Его нотариус был из Подмосковья, – поясняет Мирослав, и вдруг мягко просит. – Сними очки, дорогая.

Когда с заминкой Алина убирает очки, за ними прячутся темные, исстрадавшиеся глаза с глубокими зрачками. Она выглядит так, словно давно в трауре. Не по Камилю – по жизни. Линия губ, бровей – все полно страдания. Так выглядят глубоко несчастные люди. Ей хуже, чем мне, просто она лицо держать умеет.

– Почему Камиль не обратился к своему нотариусу? Не нашел другого в столице?

– Это все странности, которые ты обнаружил? Я не знаю, Слава! Завещание истрепало мне нервы, я не хочу об этом говорить.

Ее руки дрожат.

– А чем тебя беспокоит завещание, Алина?

Она молчит, запавшими глазами глядя в чашку кофе.

– Алина? Ты знала, что нотариус погиб?

Она снова вздрагивает, но не удивлена. Абсолютно не удивлена!

– Нет, не знала. Ну и что? Твои юристы завещание проверили, все было в порядке.

Мы с Мирославом переглядываемся, услышав настолько откровенную ложь. Он тоже заметил, что Алина в курсе.

– Я получила наследство по закону.

– В этом мы не сомневаемся. Тебя саму не удивляют странности и нестыковки в поведении Камиля перед исчезновением?

– Нет никаких странностей. Камиль передо мной не отчитывался. У него были свои мотивы.

– Ты же врешь, я вижу. Ты плохая актриса, Алина, извини.

– В чем вру?

– Ты что-то знаешь о нотариусе. Ты совсем не удивилась, когда я сказал, что она умерла…

– Ничего я не знаю! – резкий крик привлекает к нам внимание.

Она действительно неуравновешенная: задевает рукой чашку и кофе выплескивается на телефон. Вместо того, чтобы вытереть жидкость, сидит, застыв.

– У меня не было выбора, – шепчет она.

– Что? – переспрашивает Мирослав, наклоняясь.

Может, она что-то другое сказала. Слишком тихо.

Она поднимает голову.

Лицо Алины похоже на маску с правильными чертами, но без эмоций и чувств. Таким бывает лицо у человека, сжившегося с горем. Оно настолько проедает душу насквозь, что потом ни слезинки не проронишь, не дрогнет мускул. Некоторые ошибочно принимают это за бесстрастность.

В темных глазах, загнанных, как у зверя, светится статичный страх. Алина привыкла к этому: к жизни под прессингом, усталости, ужасу.

– Расскажите, что случилось с Камилем, – прошу я. – Откуда взялось завещание?

Она опускает глаза.

Тонкие пальцы трогают дужку очков. Физически ощущаю, как ей хочется спрятаться за ними от мира. Образ, продуманный до мелочей и со вкусом, весь направлен на это. Плотно прилегающий к голове и шее платок, очки, пальто, застегнутое до горла, перчатки… Одевается, чтобы каждый сантиметр кожи был закрыт. В черное. Это нужно, чтобы спрятаться от мира.

Нет подруг, близких, поездок, светской жизни. Скучное, жалкое существование.

– О завещании я ничего не знала. Оно появилось спустя три недели…

– После похорон?

– Да, – Алина выдерживает мрачную паузу. – Думаю, никакого завещание на самом деле не было.

– Что ты имеешь в виду?

– Я номинальная наследница, – вдруг говорит она, тонкие пальцы, подбородок и губы начинают дрожать. – Наследством управляют другие люди.

Мы переглядываемся с Мирославом. От тревоги колет в сердце. Алина выглядит так, словно говорит вещи за чертой дозволенного. Раскрывает государственный секрет. Делает что-то, после чего люди не живут спокойно.