Жестокая сделка. Ребенок по контракту

Глава 20

– О чем?

Молчу, складывая полотняную салфетку.

Причудливый вензель на дорогой льняной ткани напоминает птицу в полете, которую сбил ветер, и она кувыркается. Раскинутые крылья, откинутая голова.

Чувствую себя так же – лечу кувырком.

– Не бойся, Эля. Мне можно сказать.

Он спокоен, даже снисходительно улыбается. Наверное, ждет что-то о личном. Какие-то глупости, какими делятся девушки в начале романа.

А ведь он может разозлиться.

За то, что многого скрыла. Или подумать, что использовала его.

Пока не скажу, не узнаю.

– Я была не до конца честна с тобой, – признаюсь я. – Не намеренно, просто не стала всего рассказывать. И теперь мне нужна помощь. Мне страшно, Мир.

– Что случилось? – он перестает улыбаться.

Но по-прежнему излучает спокойствие. Неожиданно, ощущаю себя под мощным крылом. Ему можно рассказать. Мирослав мужчина, которому не страшно довериться.

– Дело не только в Алине и в завещании. Случилось еще кое-что. Когда ты сказал, что Камиль – не отец Сони, я возразила, потому что всегда считала иначе…

– И в чем подтекст?

– Я пошла к врачу, который занимался моей беременностью. Хотела узнать, чей материал использовали. Оказалось, этот врач – Титов, был другом Камиля и вместе они погибли на Байкале.

– Твою мать, – бормочет Мирослав.

– Это только начало. Я обратилась за помощью к его коллеге, которая возглавила клинику репродуктивной медицины. Она подняла документы и выяснила, что я не обращалась к ним. Официально я только сдала материал. Ничего о суррогатном материнстве там не было.

Мирослав напряженно и с интересом смотрит на меня.

Не перебивает, и я начинаю говорить свободней. Я боялась, он не поверит, высмеет, и мне придется продираться сквозь недоверие.

– Они с Камилем что-то скрывали. Титов пошел на нарушения, когда меня выбрали в качестве суррогатной матери. Смолянская категорически заявила, что нерожавших женщин не берут в программу.

– Это логично, – замечает Мирослав.

– Да. Потом я уже прочла… Впервые родившая женщина может не отдать ребенка. В клинике на тот момент были опытные суррогатные матери. Но Камиль и Титов уговорили меня выносить Соньку.

– Почему?

– Я не знаю. Четыре года не знала об этом ничего, и уже никто не расскажет. Все, кто мог сказать, погибли. Я не знаю, кто настоящие родители Сони, не знаю, что случилось тогда и что Камиль и Титов скрывали. Но в том, что скрывали многое, уже не сомневаюсь.

– В совокупности с завещанием очень подозрительно.

– И с поведением Алины. Но это еще не все, – собираюсь с силами, прежде чем сказать о Смолянской. – Когда мы были на Байкале, позвонила та женщина врач, Смолянская. Она сказала, что выяснила, кто биомама Сони и еще что-то. Я так поняла, она нашла документы. Но связь была плохой. Мы договорились встретиться после возвращения.

– Вы встретились? Что она сказала?

Ощущаю боль в горле. Словно внезапная ангина.

– Она погибла. Следующим утром. Мы так и не встретились.

Мирослав меняется в лице.

– Разбилась в ДТП, – отвечаю на немой вопрос.

– Она оставила что-то? Голосовое? Написала на почту?

Качаю головой.

– Ты говорила с ее родными, коллегами?

– О нашем расследовании никто не знал. У меня на руках оставались документы после Титова. Я обещала отдать, если она поможет.

– Отдала?

– Они у меня.

Взгляд Мирослава становится рассеянным – он думает, что делать.

Или пытается осмыслить ситуацию.

Часть информации даже осталась за кулисами, потому что это ощущения, сны, неявные подозрения – то, что трудно облечь в слова. Особенно, чтобы звучали они убедительно.

– Мир, я боюсь, – признаюсь я. – После похорон Смолянской решила не вмешиваться. Боюсь за дочь. Что-то происходит, а я не понимаю что. Но чувствую – это что-то страшное.

– Успокойся, Эля, – просит он. – Помни. Ты не одна.

Я выдыхаю.

– Я думаю, его убили.

Последний козырь на столе.

– Камиля?

– Да. Накануне они заблудились и ночь провели в лесу. И там были еще машины. А перед рассветом они выехали на лед. Я думаю, Камиля убили и похоронили в другом месте. Поэтому его не было в авто.

– Эля, это… – вздыхает он. – Это невероятно.

– Почему? У него не было врагов?

– Враги были, но…

Вижу, что Мирослав и сам думает.

– Вокруг этой истории слишком много странностей и совпадений, – наконец соглашается он.

Решаю его добить:

– Алина исчезла. На следующий день уехала в санаторий. С тех пор ни я, ни другие знакомые с ней не говорили. А прислуга вешает лапшу на уши. Ты ей звонил?

– Нет. Могу позвонить.

Мирослав достает телефон набирает номер.

– Алина? – при звуке его голоса сердце ухает в пропасть и кажется, что все, что я нагородила – полный бред. – Алина, будь добра. Перезвони, когда сможешь, мы тебя потеряли.

Автоответчик.

Сглатываю. Испугалась, что она ответила и моя теория развалится, как карточный домик. Тем не менее, сильно взволнованным Мирослав не выглядит.

– Если это убийство, – задумчиво говорит он. – То очень тщательно спланированное. Никаких улик не осталось. Никто не подозревал столько лет. И зачем это нужно, кому…

– Из-за завещания.

Мирослав усмехается.

– Думаешь, это Алина устроила?

Самая слабая часть моего рассказа. Ни одной улики, только домыслы.

– Думаю, тот, кто реально получил доступ к ее деньгам. Возможно, от ее капиталов уже ничего не осталось… Деньги у Алины могли забрать.

Мирослав прикусывает губу, не справившись с волнением. Я его понимаю, это не просто детективная история, а нечто более глобальное. Но тут даже его проняло. Одного я не могла объяснить. Как рождение Соньки и смерть Камиля были связаны? Ни одной мысли. Но в том, что была взаимосвязь, я уверена. Слишком много ниточек протянулись между этими событиями. Слишком много странных моментов. Жизнь Камиля и его смерть были опутаны туманом так густо, что ничего не разглядеть.