Жестокая сделка. Ребенок по контракту

Глава 28

Нежина.

Вот такая фамилия в строке «Донор яйцеклетки».

Эля Нежина.

Ее биологическая мама – я.

Глаза стекленеют. Я смотрю на яркое солнце в окно, перед глазами прыгают солнечные зайчики и темные пятна. Информацию переварить не получается.

Я – настоящая мама Сони?

Не укладывается в голове… Я и есть мама Сони?

– О, господи, Камиль… – шепчу я, ощущая, как спина покрывается мурашками. – Камиль, что ты натворил…

Я ведь сдала яйцеклетки заранее. Значит, они сразу же пустили их в дело, надавили на меня, чтобы я выносила малышку, и подсадили собственный эмбрион… И ничего не сказали. Значит, были причины.

Глаза сами находят строчку мужского донора. Это я хочу знать не меньше.

Камиль Новак.

Это он, он отец, как я знала и чувствовала! Происхождение моей девочки перестало быть тайной. Мама, отец. Теперь я знаю почти все…

Кроме мотива.

Что за документы показывал Мирослав? Где черным по белому было написано, что Камиль бесплоден? Может их фальсифицировала Алина? Она больше всех хотела, чтобы малышка была не от ее мужа. Громче всех настаивала, что Соня от донора и не имеет отношению к Камилю.

Знала ли она, что мама – я? Могут быть любые варианты.

Мог ли Камиль рассказать ей правду?

Не знаю.

Не думаю.

Документы о бесплодии мог фальсифицировать и Камиль. Зачем? Не знаю. Но они с Титовым слишком многое скрывали, значит, причины были. Они скрыли, как минимум, от меня, что я мама Сони, изъяли все документы из клиники и, уверена, могли фальсифицировать что угодно.

Медленно перебираю и тщательно читаю все листы. Больше ничего неожиданного нет, это касается моего ЭКО.

Открываю вторую папку.

Еще несколько медицинских документов, между которыми вложен лишний листок. Сначала просматриваю документы: обследования из моего основного комплекта. Не знаю, почему Смолянская их отложила. Может быть, сравнивала какие-то медицинские показатели… Разворачиваю листок. Это что-то вроде записки. Ее рассуждения.

Почерк неровный, словно писала в спешке… Хотя она же доктор, говорят, они все так пишут.

– Нежина мать ребенка, – шепотом читаю я, стараясь не упустить ни капли смысла. – Невозможно. Суррогатным матерям не подсаживают собственные ооциты, это запрещено!

И тут я понимаю, что Смолянская писала это для меня. Потому что для специалиста написаны слишком очевидные мысли. Для себя она бы не стала это записывать. Записка второпях. Кажется, она даже пыталась писать разборчивее. Спрятанная в безопасном месте папка. И тот взволнованный звонок… Какого черта я полетела на Байкал! Связь была плохой, если бы не это, я бы уже давно все знала!

Смолянская поняла, что ей грозит опасность. Как минимум подозревала.

Значит, либо документы она обнаружила в таком месте, что все стало очевидно, либо… Я не знаю. Снова выпал кусочек из пазла.

Спасибо ей…

Если бы не Смолянская, я бы не знала и этого.

А ведь в глубине души я всегда догадывалась.

Обняв себя, смотрю в окно – на яркий солнечный мир, шелестящие на ветру кроны тополей. Я всегда знала, что Соня моя дочь. Не так явно, но ощущала родственные нити между нами и в первый раз это произошло, когда стояла перед боксом с недоношенной дочкой, и знала, что должна ее забрать.

Я не могла объяснить тот порыв логически. И на моем месте мало бы кто так поступил: забрал тяжелую недоношенную девочку, понимая, какие проблемы со здоровьем ее ждут. Сколько труда, слез, страданий и боли впереди. Я ведь просто ее вынашивала. Многие из базы матерей просто бы ушли оттуда.

Но я не смогла уйти без нее.

Родная кровь позвала меня.

Когда мы встретимся снова, я взгляну ей в глаза. Посмотрю внимательно в лицо, как делала это много раз, когда искала сходство с Камилем. Он действительно ее отец. Теперь я в этом убедилась. А я ее мама. Но я никогда не искала сходства с собой. Я его не видела!

И не понимаю, это моя личная слепота, когда ты боишься всматриваться слишком пристально или она больше похожа на Камиля.

Дочка… Моя родная дочка…

Если б не звонок, я бы много времени провела в прострации.

– Милая, где ты?

Мирослав.

Держу трубку возле уха и слова не могу выдавить. Он волнуется, куда я ушла – слышно по голосу. Новостей нет. Это я тоже слышу.

От этого тухнет свет в глазах.

– Эля? Куда ты ушла? Ты слышишь?

– Да… Извини… Извини, я больше не смогла находиться дома.

Доказательства на руках, но я не говорю Мирославу правду.

Он слишком долго убеждал меня, что отец Соньки – не Камиль.

А здесь даже больше. Не только он отец, еще и я мама.

Камиль хотел сохранить это в тайне.

И Смолянская спрятала документы. И я тоже никому об этом не скажу. Быстро складываю все в папку.

– Я заеду за тобой, где ты?

Документы нужно перепрятать. Только куда? Лихорадочно думаю, и вспоминаю про старую бабушкину дачу. Можно там. И будет предлог съездить, скажу, что хочу узнать, не привозили ли туда дочку… Хотя не стоит. Меня быстро раскусят. Пока буду носить с собой.

– Я у вдовы Титова, – признаюсь я, пряча документы в сумку.

– Что ты там делаешь?

– Я решила сама искать улики. Не могу оставаться дома, я же сказала… – продолжаю я.

Мирослав вдруг впадает в бешенство:

– Ты сошла с ума! Этим занимаются спецы! Немедленно возвращайся домой.

Крик ранит меня. Почему на меня орет? Это я пострадала, мне больно.

– И зачем? Нам все равно никто не позвонит, и ты прекрасно это знаешь! – злюсь я.

После вспышки Мирослав молчит.

– Извини, – говорит он, сожалея, что вышел из себя. – Извини… Оставайся там, сейчас подъеду.

Я выключаю телефон, и устало сажусь в кресло. Короткая ссора лишила меня остатков сил. На пороге появляется рыжеволосая вдова, слышала мой крик.

– Все в порядке? Я могу вам помочь?

Качаю головой.

Наверное, она решила, что это ссора с моим парнем. Но помочь мне не может никто.