Жестокая сделка. Ребенок по контракту

Глава 31

Он приседает на корточки и профессионально обыскивает, проводя по ногам ладонями. Встает, разворачивает меня лицом. Автоматически я приподнимаю руки, невысоко, до уровня груди, то ли сдаваясь, то ли пытаясь защититься.

– Кто вы? – шепчу я, сбиваясь от волнения.

Я вижу только силуэт: высокий мужчина в ветровке с капюшоном, надвинутом на глаза. Широкоплечий, со спортивной фигурой – лицо в тени, я вижу только подбородок и губы.

Не реагируя, он продолжает обыск: проводит по бокам.

– Я не вооружена! Перестаньте! – сжимаюсь я в комок, спиной упираясь в стену.

После проводит по шее и напоследок запускает пальцы в волосы на затылке, словно хочет меня поцеловать. Замирает. Мы на одном уровне и смотрим друг в другу в глаза. На лицо попадает немного света, и я вижу, что это он.

Парень с фоторобота.

– Я ищу не оружие, – хрипловато говорит он, и убирает руки.

Когда он отступает, комок напряжения в животе расслабляется. Но руки я все еще держу перед собой. Сердце отчаянно бьется, но я пришла сюда и намерена идти до конца за своей дочкой и ничто меня не остановит.

– Микрофона на тебе нет. Ты действительно одна? Или тебя кто-то ждет?

Так он микрофон искал…

– Я одна, – говорю я, стараясь не замечать, как дрожат руки. – Как вы сказали. Мне нужна Соня. Где она?!

Он молчит и смотрит, сунув руки в карманы.

С каждой секундой становится страшнее, потому что я понимаю, что он позвал меня не просто так. С какими-то другими целями, не чтобы отдать дочку или рассказать, где она!..

– Твою дочь увезли, – на лице появляется рельеф мышц, словно он сильно сжимает зубы. – Не бойся, с ней ничего не случится. Просто ты ее не увидишь.

От слов все умирает внутри.

– Что это значит?

– Ничего не делай. Никуда не лезь. Тогда, возможно, получишь дочь через время. Если будешь продолжать советь везде свой нос, как ты делаешь несколько месяцев, это не доведет тебя до добра.

– Что? Вы говорите про Камиля? – с ног до головы меня окатывает жаром, и голова начинает кружиться еще нестерпимее.

– Да.

– Дело не в завещании?

Он отталкивает меня к стене. Не сильно и не больно. Скорее прижимает спиной к стене, чтобы пришла в чувство. Подается вперед, сокращая дистанцию.

Мы снова так близко…

Сиротин смотрит в глаза нехорошим, жестким взглядом.

Отрезвляющим.

Руки упираются в плечи, между нами несколько десятков сантиметров, и этот взгляд…

– Ты слышала меня?

– Я хочу знать, где моя дочь… – выдыхаю я, с надеждой рассматривая его безжалостные глаза.

В них нет сострадания. Этот человек четыре года держал на контроле Алину, спланировал и организовал похищение ребенка. Я не знаю, кто он. Но это не друг.

– Она у вас? – продолжаю я. – Соня – у вас?

– Нет, – ответ разрезает меня на части.

Физически ощущаю накатывающую истерику: еще немного и начну рыдать, выть и драться с ним. Зря я пришла одна. Кажется, ему нечего противопоставить. Если бы со мной была охрана, его бы взяли. И никуда бы он не делся: рассказал все, что знает. А так я могу только договариваться с ним и молить.

– Что произошло в квартире? Что там произошло сегодня?

– Вы ее нашли, – прищуривается он.

– Я была там утром. Мне не показали запись, что там случилось?

Пауза.

– Ее забрали вместе с няней. Я больше не буду их охранять. И я советую тебе – не лезь в это. Веди себя тихо, и жди. Ты не справишься, не найдешь ее сама. За тобой следят. Ты только навлечешь на себя веду, как ты уже сделала, когда начала искать правду.

Все это время он смотрит мне в глаза. Но тут я замечаю быстрый взгляд на губы.

– Я заплачу вам, если поможете вернуть дочь… Сколько хотите.

– У тебя нет денег, мне известно о тебе все, – он проводит пальцами по щеке, задевая мочку уха. – Отдай мне сережки.

– Что? – провожу пальцами по уху. – Они почти ничего не стоят… Это мамины. Обычное серебро.

– Отдай их, – повторяет он.

Он мог попросить деньги. Но просит сережки. Они правда достались мне от мамы – простой серебряный четырехлистный клевер, слегка потемневший от времени. Повседневное украшение. Она носила их не каждый день, но они были ее любимыми.

Расставаться с ними слишком больно. Это как память о ней, все равно, что отдать фото, где мы вместе.

Беспрекословно снимаю их, и вкладываю ему в руки.

– Зачем они вам?

Сережки он прячет в нагрудный карман.

– Чтобы показать моей дочке? Не молчите, прошу вас! Скажите хоть что-нибудь!

– Мне нечего тебе больше сказать. Я выхожу из игры. На моем месте больше не окажется таких добрых людей, которые тебя пожалеют и предупредят. Не лезь, если хочешь пережить это время. Это максимум несколько месяцев. Просто подожди.

– Я не смогу без дочки… И она не сможет без меня.

Он молча наблюдает за мной.

Мое тело превращается в кусок льда при мысли, что я хочу сказать дальше. Нет, я не хочу этого делать. Правда не хочу.

Но впервые я об этом задумалась сегодня днем.

Когда поняла, что Мирослав и его люди мне не помогут.

Нет никого на этом долбанном свете, кто смог бы помочь вернуть дочку. Но этот человек видел ее, долго был рядом, он может знать, где она… Он может дать подсказки.

Может помочь.

– Если вам не нужны деньги… – я сглатываю, меня трясет, и он это видит. Между нами сантиметров двадцать. Спиной я прижимаюсь к стене, а он рассматривает мои перепуганные глаза. – Наверху есть кровать…

Это совсем не то, что я хотела сделать, вернувшись сюда. Практически в родовой дом. Покинутый и запущенный. Не спать с незнакомцем ради спасения моей дочери. На кровати, где я беззаботно когда-то валялась, болтая ногами.

А теперь…

Представляю, как она будет скрипеть в выхолощенной пустоте холодного дома. Как мне будет тоскливо и одиноко.

Темные глаза не меняются – такие же загадочные и непонятные.