Жестокая сделка. Ребенок по контракту

Глава 33

Кажется, я их пристыдила.

Тоном, откровенными словами. Дала понять, что не верю в них, и ни на что не надеюсь. Последние дни – просто имитация бурной деятельности. И они сами это знают.

Они ничего не могут сделать.

Нет того, кто сможет помочь.

Меня отвозят домой, я покорно переодеваюсь и отдаю одежду. Знаю, что никакого жучка нет, просто не спорю.

Ложусь на кровать, укрываюсь пледом.

Мирослав рядом, гладит волосы. Я хочу остаться одна, но сейчас это недоступная роскошь.

– Все образуется, – шепчет он. – Может быть… Может быть, он и прав, Эля. Соню вернут через время, если не будем дергаться.

Сердце съеживается от вкрадчивого шепота.

Не хочу этого слышать.

Все равно что сдаться и начать выполнять все требования похитителей: отказаться даже от попыток бороться.

– Я приготовлю чай, и ты поспишь, хорошо?

– Не смогу… – хриплю я.

Мирослав уходит на кухню. К счастью, он больше не будет ругать меня за своеволие. Будет даже хуже: он начнет меня жалеть.

Возвращается он с чашкой ароматного, теплого чая. Именно теплого, а не кипятка – не только приготовил, но и остудил. Сладкий чай пахнет мятой, розмарином и еще чем-то успокаивающем.

– Это поможет, – обещает Мирослав.

Я думала, что не смогу уснуть, но еще не допила и половины чашки, как начинаю клевать носом. Стресс дает о себе знать. Уже наполовину засыпая, ощущаю, как Мирослав вынимает чашку из моих ослабевших рук, укрывает пледом и целует в затылок.

– Спокойной ночи, дорогая.

Ничего не могу ответить – меня уже утаскивает в тяжелое и мрачное сновидение. Чай помог расслабиться, но не избавил от муки видеть сны.

Наверное, это после встречи с Сиротиным, и откровенного разговора с Мирославом о том, что произошло в квартире. Я сегодня краешком руки прикоснулась к тайне, на окраине которой жила четыре года. И дело не только во мне или в Соне.

Я только сейчас поняла, что мы были периферией того, что происходило на самом деле. Нас не трогали. В центре событий были другие фигуры. Поэтому столько лет мы прожили относительно спокойно.

Меня мучают тягостные ощущения.

То ли сплю, то ли нет, на грудь давит звериная тоска… И толща воды Байкала. Но он жив… Так почему меня утягивает во сне в холодную темную бездну?

Где ты, Камиль?

В этот раз все иначе: вместо Камиля тону я. Дышать все сложнее, я рвусь к поверхности – маленькому пятнышку света над головой, но не могу всплыть. Не получается. Ноги и руки наливаются свинцовой тяжестью и глубоководным холодом. Тянусь изо всех сил. Рвусь наверх из последних сил, не давая надежде потухнуть – сдаться. Пытаюсь, и все равно не могу…

Я не просыпаюсь от кошмара, как раньше.

Просто во сне иду ко дну, сливаясь с темными водами Байкала, и зыбкое пятнышко в высоте становится все меньше. Надежда тает вместе с желанием всплыть. Какой смысл бороться, если не выиграешь? Остается с сожалением смотреть на большой мир навсегда оставшийся наверху… На свет, величиной с монетку.

Я тону, и воды Байкала из сна сменяет абсолютная темнота. Вместо того, чтобы проснуться, погружаюсь в более глубокий сон, словно и вправду перестаю существовать вместе с финалом…

Утром просыпаюсь от яркого солнечного зайчика, скользнувшего по лицу. Улыбаюсь, отворачиваюсь и на какой-то безумный миг забываю о своем горе. Кажется, что вот сейчас услышу зов дочки «Мама!», и встану, чтобы сварить кашу… Безумный, но счастливый миг.

Сажусь на кровати, растерянно глядя в окно.

Сразу же на меня обрушивается адская боль вместе с воспоминаниями. Отсутствие радости – это своеобразная прививка. Когда тебе плохо постоянно, это ровный фон. При нем не бывает внезапного обрушения в ад после секундного счастья. И это предпочтительней. Раньше люди держали траур, не радовались в период, когда необходимо плакать. Траур – это мудро.

Потому что возвращение в реальность только что чуть меня не убило.

Встаю, иду, шатаясь – слишком долго и крепко я спала, осматривая комнаты. Я одна в квартире. Потеряла счет времени и даже не знаю, какой сегодня день недели.

Меня оставили одну… На площадке за дверью наверняка кто-то есть, и во дворе дежурят. Но дома я одна. И сразу же на меня, как волчица, накидывается тоска и начинает отрывать по куску: кругом валяются вещи Сони. Книжка с логопедическими заданиями – волчица вырывает кусок. Ее любимая куколка – еще один. Розовые резиночки для волос, которые она обожала – снова кусок плоти...

Нужно убрать эти вещи…

И тут же вздрагиваю от этой мысли и гоню ее прочь.

Убрать – как будто она умерла, как будто уже не вернется.

Подбираю резинки, книжку и куклу, и отношу в комнату, кладу вещи на кровать. Она почти не измята – я так глубоко спала, что почти не ворочалась во сне. Пожалуй, это то, что было мне нужно. Выспалась за последние недели.

Возвращаюсь на кухню, чтобы сделать кофе.

Чашка со вчерашним чаем на столе, беру ее, чтобы вымыть и замираю. На дне странный осадок… Нюхаю, странный запах… Как будто немного лекарственный.

Мирослав добавил снотворное в чай?

Не могу его винить. Но все равно царапает: он это сделал, чтобы я смогла отдохнуть или чтобы больше никуда не срывалась?

Кофе дома пить не хочется.

Одеваюсь, расчесываю волосы и убираю в хвост. Вид настолько неприметный, насколько это возможно.

За одно точно можно сказать Мирославу спасибо: я хорошо выспалась и теперь могу думать. Чувствую, что перешла какой-то рубеж от истерик к действию.

Выхожу и за дверью сталкиваюсь с охранником. Так и думала.

– Вам нельзя покидать квартиру!

– С какой стати?! – огрызаюсь я. – Я за кофе, если хотите, можете сообщить Мирославу. Но я буду делать то, что хочу! И не смейте за мной идти!

Сбегаю по ступенькам – он меня не задержал. Идет позади, шагах в десяти. Скорее всего, боится, что сбегу, как накануне, чем на меня нападут.

Пусть идет.