Жестокий Кавказ. Русская жена

Глава 3

Дорога до родины Данияра занимает намного больше времени, чем я себе представляла. Сначала наш рейс задерживают на три часа, потом мы летим еще четыре до Минеральных вод, а после тратим целый час на поиски нужного автобуса.

Дорога до республики — еще четыре часа, но в ночь с тридцать первое на первое в этом регионе выпал снег, поэтому мы плетемся все шесть, и в какой-то момент мне кажется, что я сойду с ума и приеду к финальной нашей точке в невменяемом состоянии.

Радует и одновременно огорчает, что Рома ведет себя тихо. Он мало спрашивает, послушно выполняет все, что я попрошу, и даже не пытается капризничать.

Радует, потому что у меня нет ни моральных, ни физических сил что-то объяснять ему и успокаивать.

Огорчает, потому что это не его типичное поведение. Нет, мой ребенок не шумный и не гиперактивный, но все же не такой молчаливый и замкнутый.

Словно он считывает мои эмоции.

— Мам? — будит меня детский голос, — Мама?

— А? — резко и болезненно выныриваю из сна, на пару секунд теряя ориентацию во времени и пространстве, — Что, Ром?

— Мы приехали?

— Приехали? — удивленно вытягиваю шею, чтобы хоть что-то рассмотреть сквозь запотевшие стекла.

На часах шесть утра. Итого наша дорога до деревни заняла больше двенадцати часов, и я не представляю, как встану на ноги.

Потому что тело затекло так, что я его практически не чувствую. Добавить сюда то, что мой организм уже сутки не получал никакую еду, а еще обморок после новости о гибели Данияра.

— Девушка! — грозно зовет водитель, — Конечная остановка. Вы собираетесь выходить?

— Собираемся, — кричу ему в ответ, отрывая пятую точку от старого и жутко неудобного сиденья.

Тело тут же начинает ныть от боли, но я игнорирую задубевшие мышцы и иду вслед за Ромой, таща за собой наш чемодан.

Выходим, осматриваемся, и я лезу в сумочку за телефоном, чтобы проверить адрес. Дом Керимовых находится не прямо в деревне, а на окраине. Хорошо, что за пару сотен водитель автобуса согласился высадить нас по нужному адресу.

— Это дом папы? — удивленно восклицает Рома, показывая мне на что-то пальцем.

Высокие ворота медленно расступаются по сторонам, и перед нами открывается… Дворец, не меньше.

— Это… — даже не знаю, что ответить, — Думаю, да.

Данияр говорил мне, что его семья весьма обеспечена, потому что много лет назад Ахмет Керимов основал компанию по продаже строительных материалов, но, чтобы настолько…

Это, правда, дворец. Самый настоящий.

Большой, из светлого камня, с колоннами и арками.

Я не так себе представляла родной дом Данияра. Совсем не так. Да и он все описывал по-другому. Скромнее и более мрачно, а тут…

Я бы сказала, что дворец выглядит величественно, но красиво. Аккуратно. Кричит о статусе его владельцев, но не отдает безвкусицей.

Ворота открываются полностью, и к нам выходит охранник в черной кожанке. Он ничего не говорит и не просит, лишь мотает головой в сторону главного входа, приглашая внутрь.

И мы проходим.

Идем медленно, осторожно. Оба, не сговариваясь, смотрим по сторонам и крепко держим друг друга за руки.

— Мам, а где папа? Он нас встретит? — шепотом спрашивает Рома.

— Не зна… — мгновенно замолкаю, когда из дома раздается молитва.

Не пение, но очень похоже. Звук четкий, громкий и страшный, и когда открывается входная дверь, этот звук становится еще звонче.

Видимо, это мулла читает суры из Корана.

Значит…

Значит, Данияр погиб, и Фатима не врала.

На секунду сердце останавливается, а горло охватывает спазм, лишая легкие кислорода. Ноги в теплых сапогах примерзают к земле, но рука, сжимающая руку Ромы, превращается в тиски.

— Ай! — всхлипывает ребенок, пытаясь вырваться из моего захвата, – Больно, мама!

Мама, мама, мама, мама…

Он зовет меня так еще долго, но все звуки вдруг превращаются в далекий фон, и я ничего не слышу, кроме молитвы.

Из дома выходят какие-то люди. Все в черном.

Мужчины курят в сторонке, а женщины в платках что-то активно обсуждают.

Вряд ли эти люди собрались здесь, чтобы отметить наступивший Новый год. Данияр как-то рассказывал, что в их мире не принято собираться за столом в ночь на первое января.

Кто-то, конечно, ставит елку и отмечает, но чаще это осуждается.

— Это похороны… — беззвучно шепчут губы, а рука, наконец, разжимается, освобождая детскую ладонь, — Они хоронят его.

— Кого? — встает передо мной Рома, — Кого они хоронят?

С трудом перевожу взгляд на сына и в его черных холодных глазах вижу адское для любой матери сочетание — ужас от всего происходящего, обида от непонимания и желание, чтобы этот кошмар прекратился.

А еще там осознание. Кажется, Рома и сам начинает догадываться, на чьи похороны мы приехали.