Жестокий Кавказ. Русская жена

Глава 17

— Мааам? Мамочка, ты спишь? Маамааа?

Возвращение в реальность медленное и мучительное. Психика сопротивляется, организм не выдерживает. Ощущение — если проснусь, сразу умру, потому что невозможно выдержать столько правды, сколько свалилось на меня за эти дни.

— Мамаа! — повторяется шум откуда-то извне, и я от него отмахиваюсь, бормоча что-то нечленораздельное.

— Ромка, — добавляет второй, уже взрослый мужской голос, — Твоя мама вчера вышла на улицу без верхней одежды и заболела. У нас климат такой. Только кажется, что тепло.

— Когда она проснется? — игнорирует глупое оправдание ребенок, — Она уже сутки лежит и не встает.

Слышится тяжелый вздох, будто мужчина обдумывает, как лучше ответить своему маленькому собеседнику.

— У нее высокая температура, Ром, — осторожно произносит он, — Врач поставил ей капельницу и несколько уколов. Ты сам слышал, как он просил не тревожить твою маму.

Мужчина еще что-то произносит, и ребенок с ним соглашается. Их голоса сначала становятся приглушенными, а через несколько секунд комната погружается в тишину.

И я вновь проваливаюсь в сон, чтобы проснуться через несколько часов другим человеком.

***

Встаю, долго борюсь с головокружением и медленно иду в ванную. Ужасно хочется пить. Идеально, если бы кто-нибудь принес мне чай и мамино апельсиновое варенье. Сладкое, но с кислинкой, которая балансирует вкус, а еще улучшает самочувствие получше порошков.

Кое-как дохожу до ванной, долго и жадно глотаю воду из-под крана и умываюсь. Вид у меня еще хуже, чем вчера. К синякам под глазами добавились красные неравномерные пятна на щеках. Блонд, за которым не ухаживали все дни здесь, превратился в отвратительную солому. И вишенка на торте — лопнувший капилляр в правом глазу.

— Красавица, — хрипло выдаю, заканчивая рассматривать себя в зеркало.

Я люблю ухаживать за собой. Люблю подолгу принимать ванную, намазывать на тело кучу масок и кремов. Регулярно делаю маникюр и педикюр, вовремя корректирую цвет на голове, не отращивая корни.

Однако впервые мне нравится мой страшный вид. За ним можно спрятаться, стать неприметной. Психологи скажут, что у меня временно упала самооценка, а я даже спорить с ними не буду.

Самооценка не просто упала, она растворилась вместе с новостью, что Данияр женился.

Он, черт возьми, женился. Просто взял и женился, зная, как я его люблю и жду дома в Москве. Вчера я рыдала в кабинете Арслана, отрицая ужасную правду, а сегодня во мне разгорается иное пламя.

Найти Рому, взять наши вещи и уехать.

С Керимовыми покончено. Мы больше не имеем к ним никакого отношения. Нас ничего не связывает, и Рома — только мой сын. Он ни за что не будет носить фамилию своего отца.

И деньги свои вместе с возможностями пусть засунут…

— Татьяна, проснулись? — заходит в комнату Айшат, даже не задумываясь, что надо бы постучать перед этим.

Подавляю в себе очередную вспышку гнева и игнорирую ее вопрос, начиная собирать свою одежду по комнате. Кто-то «заботливо» снял с меня джинсы со свитером и надел длинную хлопковую футболку. Мужскую.

— Я принесла вам завтрак, — напоминает о себе женщина, ставя поднос на прикроватный столик, — Здесь чай, омлет и свежий хлеб с нашим местным сыром. Вам должно понравится.

Сыр у них, правда, вкусный, но одно упоминание о еде вызывает внутри неприятные спазмы.

Данияр женился и хотел забрать у меня сына, чтобы воспитывать его со своей новой женой. Официальной, из их народа. «Правильной», религиозной. Не то что я — дурочка, которая девять лет соглашалась жить в гражданском браке и с радостью вешала себе лапшу на уши.

Мама в тысячный раз была права — когда любишь человека, для тебя не существует преград. Если бы Данияр действительно любил меня, а не использовал, как любовницу, он бы женился. Давно бы отвел в ЗАГС, наплевав на свою «великую и ужасную» семью.

— Спасибо вам, Айшат, — говорю это скорее из вежливости, с трудом скрывая свое раздражение, — Рома у Фатимы?

Надеюсь, пока я тут валялась в бессознательном состоянии, они ничего не сделали с моим сыном. Помню, что после истерики меня охватил озноб. Такой сильный и болезненный, чего раньше со мной не было.

А дальше жар, температура и все. Сознание отключилось, а тело послушно подчинялось рукам Керимова. Не помню точно, но вроде Арслан принес меня сюда и, судя по таблеткам на тумбочке, даже вызвал врача. Вряд ли сам ставил уколы.

— Мальчик в своей комнате, — отвечает Айшат у двери, — Через полчаса все спускаются завтракать. Можете повидать сына в гостиной.

Повидать...

Не знаю, что раздражает сильнее — то, что Рому переселили в «свою» комнату, или тон Айшат. Она вроде жалеет меня, но в то же время в ее глазах читается насмешка.

Сама виновата. Сама охмурила их невинного Данияра, обманом залетела от него, а теперь смеешь переживать. Если бы я слышала мысли женщины, они были бы именно такими.

К счастью, она уходит, оставляя меня одну. Ни о каком завтраке не может быть и речи. Пусть Рома поест, а я этот час бронирую нам новые билеты и пишу маме, что мы окончательно вылетаем в Москву.

Не буду говорить ей о браке Данияра сейчас. Пусть пролечится, восстановится, а после мы поговорим нормально. Не урывками, как все эти дни.

Спускаюсь в гостиную в боевом настроении. Собранная, решительная и без следа вчерашних слез. В груди продолжает гореть от боли, но так даже лучше. Огонь внутри отрезвляет и прибавляет сил.

— Доброе утро! — первой меня замечает Фатима, а я замечаю, что все Керимовы в сборе.

Даже Арслан, который не любит завтракать, сидит во главе стола и о чем-то разговаривает с Айной.

— Доброе, — приветствую всех и по очереди прохожусь по лицу каждого, считывая их эмоции.

Айна улыбается, Фатима тоже, но в ее улыбке нет яда, который есть у ее матери. Арслан хмурится, а Ромка молча подскакивает и бежит ко мне.

Ловлю его в свои объятия, целую в макушку и произношу громко — так, чтобы все услышали.