Житие Василия Затворника

Глава 4

Когда Васька выплакался, Ефим вновь подъехал ближе.

– Что там за мужик в чёрном был? Видел ты его раньше?

– Не видел, – мотнул головой мальчик.

Они двигались через берёзовую рощу. Солнце проливалось на головы сквозь листву, как через сито. Где-то над головами кричали вороны.

– Опиши-ка его ещё раз, – попросил Ефим.

– Черные одежды, только воротник золотой. А ещё кольцо. Красное.

– Красное кольцо, – проговорил задумчиво, Ефим, – кто же он такой… А воины, сколько их было?

– Я счёту не обучен. Больше, чем вас.

– А они что говорили?

– Ничего. Молчали всё время. Тот, что с книгой, только жестами им указывал.

– Только жестами… – повторил Ефим, кивая.

Васька обернулся назад, на дорогу. Он всё ждал, когда появится Аяз вместе с Никиткой. Да, Книжник сказал, чтобы брата доставили в какое-то убежище, быть может, воин ослушается и привезёт его?

– Приближаемся, – сказал Ефим и чуть подстегнул коня.

Вдалеке показались домики, разбросанные по разным берегам небольшого ручья. Обычные бревенчатые избы на деревянном подклете. Двускатные кровли лениво нежились под солнцем. Во дворах ходили люди, занимаясь хозяйством. Заметив всадников, навстречу им двинулся мужик. Он уже издали начал размахивать рукой.

– Эгей, воины! – кричал он.

– Ты был у отца Иллариона? – спросил Книжник, приблизившись.

– Я, я, – радостно закивал мужичок, – великий человече он, ох, великий. И тихий такой, ох…

– Где она? – без церемоний спросил Книжник.

– За мной, за мной, – засуетился мужичок.

Воины спешились и двинулись за проводником. Васька шёл подле Погрома, сам не заметив, как дал тому вести себя за руку.

– Ох беда такая, беда… – причитал проводник, не оглядываясь. – Девятнадцать одну зиму только увидала, а может и меньше… Ни отца, ни матери – те от мора давно погибли. Братья вниз по Волге сбежали, то уже лет пять назад было. А теперь вот муж утонул. Чёрт его знает как, – сказал мужик и тут же перекрестился, – за чёрта простите… Нашли его неделю назад в ручье. Лицом вниз лежал. Никаких следов кругом. Будто бы сам лёг и… – мужик чмокнул губами, – того… Он ведь и не пил вовсе. Она вот всё отойти не может. Ведёт себя так, словно… Да вы всё сами увидите. Идёмте.

Он вел их меж дворов, точно нарочно старался показать односельчанам, каких гостей он ведёт. А те не стеснялись, пристраивались к отряду сзади и плелись шагах в двадцати, перешёптываясь. Не каждый ведь день в селе появляется Алая Семёрка.

– А я вот тут сосчитал, – отвлекся от рассказа провожатый, – вас ведь должно быть семеро? А вас всего шестеро, это если с мальчишкой. Так вы больше не Алая Семёрка? Аль мальчишка новый богатырь?

Книжник остановился, а за ним и весь отряд. Ефим присвистнул и прищурился, затем подошёл к мальчишке и закрыл тому ладонями уши. Васька не слышал, что говорил Книжник. Тот стоял в пол оборота, рта из-за косматой бороды и усов не видать, однако, по лицу провожатого, которое то бледнело, то краснело, выходило, что речи его были не из приятных. Провожатый пытался что-то вставить, но тут же замолкал, жмурясь, будто из-рта Книжника на него смотрел ядовитый аспид. А когда мужичок попытался примирительно протянуть руки, то получил по ним тяжеленный шлепок.

– Теперь ты всё понял? – расслышал Васька голос Книжника, когда Ефим убрал руки.

– Как же не понять, – потирая руки, сказал мужичок, – мы почти на месте. Вон, тот дом!

Он указал на тёмную избу на краю деревни. Настолько бедного двора Васька ещё не видел. Нет, всё там было: и забор, и ворота, и клеть хозяйственная, и крыльцо у избы было и крыша, даже резные наличника на окнах. Да только всё старое, неухоженное, позабытое. Будто бы и нет там никого. Будто услышав мысли Васьки, Книжник спросил.

– Она там?

– Неделю целую не выходит. Мы ей еду приносим и воду. Иногда берёт, иногда – нет. Ночами воет. Выручайте несчастную, воины…

Книжник ещё раз глянул на мужичка, затем на деревенских жителей позади.

– Мор, говоришь, был у вас?

– Ага, было дело. Но нас как-то миновало. Только вот Алёнкины родители погибли. Жалко очень… Остальных миновало, слава Богу, – перекрестился мужичок.

– Где родители её схоронены?

– А нигде. Они как мор на себе ощутили, так всё бросили и ушли туда за ручей, да за лес. Не видел их больше никто.

Книжник посмотрел на дом, прищурился и погладил бороду. Затем вытянулся и громко сказал:

– Коней и людей напоить и накормить! Я сам пойду к ней. Как закончу – едем обратно.

– Книжник, давай во дворе останусь? – осторожно предложил Ефим. – Случись, что…

– Ничего не случится. Уходите!

Пару мгновений воины переглядывались, затем Погром толкнул провожатого в бок древком топора.

– Ой! – подпрыгнул тот. – Напоить и накормить! Да, да! Идёмте, идёмте.

Книжник остался один. Коня его увёл под узды Погром. Дождавшись, когда мир за спиной растворится в тишине, он вошёл во двор. Стоило ему сделать шаг на косматую, взбушевавшуюся от воли, траву, как из дома раздался вой. От такого воя кровь леденеет и начинает бежать в другую сторону. В таком протяжном крике рождается и гибнет чья-то жизнь. Каждый раз. С каждым вдохом и выдохом. Так переживается смерть. Книжник послушал пару мгновений и направился к двери. Стучать не стал. Дверь была приоткрыта. Отодвинув сапогом тарелку с кашей, стоящую на пороге, он вошёл.

Во мрачной тени убранства он различил сидячую фигуру на лежанке под окном. Девушка была одета в чёрное, острые плечи, худая шея, совсем тонкие руки. Из-под чёрного платка выглядывала чудесная длинная, хитро сплетённая, коса. Плачь девушки, напоминал скорее рык: хриплый вдох и протяжный срывающийся звук отчаяния.

– Ты бы хотела оказаться в монастыре, – он похлопал левой рукой по книге, – или мы можем решить это другим способом? – правую руку он положил на шестопёр.

Девушка не ответила словами. Она только ещё громче зарыдала. Книжник уже встречал настоящих плакальщиц. Это женщины, раздавленные горем настолько, что в их душе селится невидимый червь, что начинает точить их, пожирать изнутри. Червь не может насытится, а потому женщина непременно умрёт, если ей не помочь. Чаще всего хватает помощи соседок, что наряжаются в чёрное и идут реветь вместе с горюющей. Червь тот, завидев трагедию, разделённую на множество тел, не знает, где селиться, и гибнет. Не самый простой обряд закрепился в умах традицией.