Живая маска для Безликой

Глава 1. Глина и отчаяние

Аннотация

БЕСПЛАТНО. Однотомник. В мире, где у каждого есть маска, дающая долголетие и место в обществе, быть Безликим — значит быть изгоем. Лили родилась без маски и видит то, что скрыто от других: истинную сущность людей. Её считают ущербной, но именно её «пустота» может стать ключом к спасению мира, где краски и эмоции почти угасли. Вместе с загадочным Странником и Наследником в треснувшей маске, она отправляется в путешествие, чтобы найти легендарную Кисть Первозданного. Но чтобы вернуть краски миру, им сначала придётся найти их в себе.

Истинная дорога проявляется из собственного шёпота с первых шагов.
Олеся Льюис

Дождь в Пристанище Безликих шёл часто и всегда одинаково — уныло и безнадёжно. Капли, тяжёлые от забытых чувств, падали медленно, отмеривая время для тех, у кого его оставалось так мало. Здесь, на самом краю мира, жили отбросы системы Этерии — люди без Личин. Без искусственного лица, вмёрзшего в кожу силой воли, дарующего столетия размеренной жизни и чёткое место под потускневшим небом. Без него ты был пустотой, сквозь которую время текло, как сквозь решето, оставляя лишь пепел, да морщины.

Порой, зависнув в сером воздухе, капли дождя казались Лили замкнутыми сферами — хрупкими капсулами, внутри которых билось что-то живое: алый гнев, синяя тоска, жёлтый смех. Это был не тот искусственный цвет, что был на тюках караванов или плащах торговцев — тот лежал ровным, глянцевым саваном, не меняя холодного оттенка даже под этим бесконечным дождём. В детстве она ловила дрожащие капли, собирала их в банку, надеясь, что если набрать достаточно, они сольются в одно целое — в цвет, в чувство, в чудо. Но они лишь рассыпались осколками, оставляя на стекле влажные следы.

Она сидела на скрипучем пороге и в сотый, в тысячный раз пыталась совершить чудо — пробовала вылепить себе подобие Маски: в густой чёрный ил с берега Молчаливой реки она замешала толчёную кору древнего пня, щепотку серебристых спор светящегося мха и осколки странного самоцвета, тёплого на ощупь даже в лютый холод. Получившаяся масса пульсировала в её руках странным, чужим ритмом.

Её пальцы лепили яростно, с отчаянием, знакомым каждому в Пристанище. Она видела, как другие Безликие старели, будто время для них текло быстрее. В сорок — глубокие морщины, в шестьдесят — седина и дрожь в руках. Большинство детей, рождённых здесь, покидали Пристанище в юности, обретя наконец свою хрупкую, выстраданную личину и уйдя с караваном торговцев навсегда, чтобы начать медленную, но долгую жизнь в системе.

А Лили, почти восемнадцатилетняя, оставалась. Её лицо, вопреки всему, сохраняло по-младенчески гладкую, дразнящую юность на фоне всеобщего увядания. Она прятала его под глубоким капюшоном, списывая странность на тайну своего рождения. Старик Гренн, растивший её, нашёл её у своего порога, завёрнутой в выцветшее одеяльце. Ни записки, ни признака родителей — лишь маленький кулон на шнурке, пустой стеклянный флакончик, похожий на слезу. Бесполезный и красивый.

И было в ней другое отличие, куда более горькое. В двенадцать, а потом и в четырнадцать, когда у других её сверстников начинались мучительные попытки принять искусственное лицо — и у многих получалось, — у Лили не вышло ничего. Любая маска, даже самая простая, не прилипала. Она отскакивала, будто её отталкивало что-то. С тех пор она экспериментировала: лепила из глины и воска, сплетала из тростника, вырезала из мягкого камня. Всё напрасно. Её лицо оставалось чистым холстом в мире готовых картин.

— Держись, — прошептала Лили, прижимая холодную, влажную массу к щекам. Её дыхание стало коротким и прерывистым. — Хотя бы на миг. Хотя бы сегодня.

Она зажмурилась и попыталась сделать то, что делала всегда, — вообразить Глиммерштадт. Город из чужих рассказов, где у каждого есть лицо. Где носят Маски «Безупречности» и «Успеха», а тротуары сами зажигаются под шагом уверенных, отточенных движений. Она никогда его не видела. Её мир заканчивался у ржавой арки на въезде в Пристанище, где всё было выцветшим, подёрнутым вечной грязью и дождём. Миром опущенных плеч, потрёпанных плащей и безликого, серого неба.

Но сейчас, с этой странной, тёплой тяжестью на лице, она представляла себя там. Той, на кого не показывают пальцами. Кого не отводят взгляд. Чьё место в мире не вызывает вопросов. Она думала о детях из городов — о тех, кто получал свою Маску-личину чуть ли не в колыбели, чья судьба была прописана и влита в форму, едва они начинали ходить. А потом о детях здесь, в Пристанище — о тех, кто мучился до двенадцати, до четырнадцати, пока их собственное, дикое «я» не уставало сопротивляться и наконец не принимало грубый, но желанный слепок. Она была единственной, кто застрял посередине.

И в этот миг, когда её воля, отчаяние и жажда сжались в один тугой комок, глина — нет, не глина, а эта смесь из ила, коры и тёплого камня — словно прилипла. Не физически. Ощущением. Словно мир на секунду дрогнул и признал её попытку. Сердце Лили ёкнуло, уходя в пятки.

И тут же маска рухнула ей на колени. Не просто упала — разломилась пополам с тихим, мокрым хлюпом, будто плевком в лицо.

Чудо, как и всегда, не случилось.

Порыв ветра, словно в насмешку, сорвал с её головы капюшон. Пепельно-белые волосы, стянутые в скучный, тугой хвост, рассыпались по плечам. Она дёрнулась, с раздражением швырнув размокшую глину, и грубо натянула капюшон обратно. Ненавидела этот ветер, ненавидела этот мышиный цвет волос, ненавидела само внимание — даже со стороны пустого неба — к своей ущербности.