Живая. Ошибка некроманта

Глава 3. Безвременье

Вначале была пустота. Серая и стылая, как густой, тягучий, липкий туман, одинаково легко пожирающий тьму и свет. Здесь не существовало «где» и «когда», но гораздо хуже, что «я» здесь тоже как будто не было. Вернее… нет, не так. «Я» была, но была ли это я? Я вижу эту серость, но чем я вижу? Попытка повернуть голову, поднять руку, закричать — и пугающее осознание, что мне нечем двигать, нечем кричать. Нет тела.

Зато есть чувства, мысли и память.

Если они есть — я тоже есть? Я существую?

«Рассуждай логически, Маша. Осознавать себя, мыслить, помнить, оставаться личностью — это, конечно, существование. Не жизнь, потому что живым требуется сон и пища, потому что живые ощущают свое тело, могут кричать, двигаться, но и не смерть, ведь смерть — это прекращение существования, так?»

Почему-то кажется, что в мои логические рассуждения закралась критическая ошибка. Я умерла! Я ведь помню…

Но ведь память — не умерла?

Я помнила свою смерть. О-о, я отлично ее помнила! Такое не позабудешь! Будь ты проклят, Илларион Михайловский! Нет тебе прощения, а посмертные проклятия, говорят, самые крепкие. Ненавижу тебя! Могла бы стать призраком – летала бы следом и завывала, постоянно, дни и ночи, не давала бы тебе покоя! О-о, как же обидно понимать, что в твоем мире балов и званых вечеров смерть такой как я – ничто, досадная мелочь, стоящая упоминания разве что заодно с «пришлось на свои средства ремонтировать пострадавшее помещение и восполнять утраченное оборудование»!

Обида, гнев и ненависть. Наверное, именно они помогли мне осознать, что смерть – конец жизни, но не существования.

А потом нахлынула тоска.

По воздуху, что пахнет травами и летом, или дождем и осенью, или зимой и морозом. По буйству сирени весной, по вкусу яблок, запаху хлеба, по сладости дешевых ярких леденцов, которые я иногда покупала себе, чтобы поднять настроение. По теплу. Оно ведь такое разное, тепло. Мимолетное касание солнечных лучей, ровный жар печки, шершавое тепло натруженных маминых рук… Я вспоминала, как мама гладила меня по волосам, утешая, как говорила: «Все получится у тебя, Машенька, ты у нас умница», — и горло перехватывало горячим спазмом, хотя у меня сейчас и не было горла. Фантомные боли – это оно, да? Бедная мама, как она пережила мою смерть? А сестренки, Лиза с Василисой, они так гордились, что их старшая сестра учится в магакадемии по императорской стипендии…

Иногда мне чудился колокольный звон, далекое призрачное пение, запах ладана и шепот. Едва слышные голоса, что снова и снова повторяли мое имя. Я пыталась отозваться, ответить, хотя бы посмотреть. Пыталась. Снова и снова. Но звуки отдалялись и пропадали, а вокруг была все та же стылая серость.

А иногда, призрачными вспышками, приходили видения не сбывшегося. «Бабуля, дай!» — мама, постаревшая, седая, держит на руках внука. Моего сына, Стасика. Он ловит пухлыми детскими пальчиками прядку маминых волос и повторяет: «Дай!» — мы с мамой смеемся, и нам вторит мужской смех. «Станислав», совсем не простонародное имя, но отчего-то я уверена, что именно так звали моего старшего в той жизни, которая не случилась. Старший — Станислав, и младшая — Варвара, Варенька. Золотые косички, синие глаза. «Мама, я тоже буду магом, как вы с папой!»

Солнечные зайчики, блики на воде. Ослепительно синее небо отражается в зеркале пруда. Яркий, солнечный летний полдень, мы плывем на лодке. Не куда-то, просто катаемся. «Мама, утки! Дай хлебушка, будем их кормить!» Я прижимаю к себе детей: что за непоседы! Так и норовят вывалиться за борт! Что-то говорит муж, но я не слышу голоса и не вижу лица. Слышу только, как смеюсь в ответ.

Жар поцелуя на губах. Шепот: «Люблю…»

У меня была бы счастливая жизнь. Хорошая семья. Любовь. Будь ты проклят, убийца!

Наверное, это и есть ад. Не черти с котлами, а воспоминания об ушедшем, сожаления о несбывшемся и ненависть, едкая и бессильная. И все это — бесконечно. Снова и снова. По кругу. Без надежды на перемены или на забвение. Если бы я могла хотя бы заплакать! Выплакать эту боль. Но слезы — роскошь, недоступная мертвым, как и смех, как и тепло.

Одного не понимаю, если это ад – за что?!