Живые мертвые

Живые и мертвые 26

Лучше б я рвал когти сразу.

Я запираю дверь изнутри, но никакой засов не выдержит напора двух здоровых ребят, которые наваливаются разом и с размаху. Резко просыпаюсь от страшного сухого треска и грохота. Нож лежит под подушкой, и он в мгновение ока оказывается в моей руке, но я не успеваю даже обнажить его. Двое здоровых ублюдков набрасываются и ловят, когда я, стремительно осознавая, что выход один — бежать, порываюсь к окну. Чуть ли не ломая кости, ловко, сноровисто скручивают, заламывая руки, придавливая к полу грудную клетку, едва позволяя вдохнуть. От недостатка воздуха мутнеет сознание. Первый же мой протестующий вопль быстро заглушается затолканной в рот дрянью. Проклятье, не шевельнуться. Один удар под дых — и я почти в отключке. Приподнимают, волокут, связав, как гусеницу и набросив мешок на голову. Где-то на границе моего сознания звучат голоса. «Подпись, сэр». «Вы гарантируете?..» — «Никто не узнает». И после короткой паузы, до того, как, отдаваясь эхом в голове, хлопает дверь: «Никто и не знал. Финна Флеймса не существует».

…Серый потолок. Серые стены. Серый свет, что идет из забранного крепкой решеткой окна. И тяжелая, без ручки, крепкая дверь без единого зазора. Голова болит, да и все тело ломит так, словно ночью меня, как в старые добрые времена, напинала банда лондонской шпаны. Перед глазами мелькнули два громилы в белом. Молчаливые, зверски сильные и безжалостные. Чтоб я сдох, с таким противником я бы и с оружием не сладил. А эти уроды даже не дали возможности попытаться. Душно. Вдыхаю спертый воздух и понимаю, что на грудь что-то давит. На живот, руки и даже ноги, все такое тяжелое, что невозможно встать… приподнимаю голову. Ремни, истертые, но крепкие кожаные ремни, затянутые на совесть, прижали меня к жесткой кушетке.

От бешенства темнеет в глазах. Бьюсь изо всех сил, чуть не выворачивая запястья и лодыжки, но ремни лишь сильнее впиваются в тело. Ненавижу. Как же я ненавижу это. Когда кто-то что-то решает за меня. Когда кто-то думает, что имеет сраное право вертеть моей судьбой. Убью. Я убью первого, кто войдет сюда. Я убью каждого, кто встанет на моем пути к свободе. Я убью всех, кто вздумает помыкать мной. Я не такой, как вы, жалкие трусливые ублюдки. Вы боитесь того, чего не можете понять. Так бойтесь же. Бойтесь так, чтобы дрожать от страха по ночам и замирать от ужаса в темноте. Слепцы ничтожные. Вы так и не узнаете, что лежит за гранью смерти.

Воздух в крошечной камере задрожал от раскатистого хохота.

Сырой холодный воздух приятно холодит лицо. В ушах стук сердца и двух пар ботинок по мокрой от ночного тумана мостовой. Направо, через переулок, мимо пивнушки и борделя, налево, через низкий заборчик, по мосту над каналом и дальше. Не отстает, тварь. И ведет себя подозрительно тихо. Сел на хвост, как репей, на одной из улочек, и, прикидываясь ветошью, проследовал за мной через несколько кварталов. Ни один бандит в здравом уме не позарится на мой пустой кошелек. И у тех ребят иная метода. Нет, этой скотине не то надо. Он убить меня хочет. Я эту породу знаю. Они все похожи меж собой, как похожи попрошайки, воришки, фривольные девицы и их клиенты с по жизни виноватой — или слишком самоуверенной — рожей.

Вопрос в том, который из десятков идиотов, которых я повстречал, теперь озаботился мщением. Вот что плохо, я их не запоминаю.

Черт, соваться в здание, не оторвавшись от погони, глупость, но я уже задыхаюсь. Не уйду. Придется давать отпор, не зная, какие у врага козыри в рукаве. Значит, будем извлекать выгоду из локации.

Передумал и ныряю за угол. Тупик. Темно, едва видать контуры зданий и мостовую под ногами, залитую лужами вечернего дождя и помоев, которые выплескивают прямо на улицы. Скользко, вот это плохо. Встаю поустойчивее. При ударе поскользнуться должен кто-то один, и это буду не я.

Шаги. Ближе, ближе. Осторожные. У него тоже оружие наготове. Все решит скорость.

Я стремительно выбрасываю вперед руку с ножом. Клинок вонзается преследователю меж ребер. Не успевая ощутить на пальцах кровь, бью еще. Сначала лупи, потом разбирайся. Так дольше проживешь в этой помойке.

Он бьет в ответ и, несмотря на рану, очень точно. Кончик ножа задевает меня по подбородку. Чуть медленнее — и лежать мне с распоротой глоткой. Но противник падает, получает пинка и удар по башке. Нож — прочь, прижимаю его к стенке.

— Тебя кто послал?

Хрипит, молча сверкает глазами.

— До трех считаю. Не скажешь — убью.

Бьет ногой. Выворачивается и бросается к оружию. Падаю на мостовую, перекат. Бросаю нож. Не идеально, но попадаю. Лезвие входит врагу прямо под лопатку. Ухнув, тот валится с ног.

Он так и не говорит ничего и быстро захлебывается в собственной крови, ведь я пробил ему легкое. Оглядываясь вокруг, нет ли поблизости полиции, обшариваю карманы. Пусто. Кроме одного — небольшой конверт из хорошей бумаги, а в ней фотопортрет. Старый, но лицо узнаваемое. Я даже помню, когда его делали.

— Никто тебе здесь этого не скажет. Но я скажу правду. Твои родители отказались от тебя. И я даже могу назвать, за сколько. Правда, это им пришлось заплатить, чтобы стереть с семейного полотна пятно.

Я все еще связан по рукам и ногам. Вкрадчивый, властный, бархатный и немного пугающий своим гипнотизмом голос ввинчивается в сознание и резонирует там, вызывая образы, которые хотелось бы никогда не видеть. Человек, что вошел в мою камеру, не выказывает и тени страха, как остальной персонал больницы. Никто не заходит сюда в одиночку. По двое, по трое.

Ослабили один ремень. Второй. Третий. Один оставляет на табурете поднос с едой, второй караулит. Дверь закрыта. Ключи у одного из них в кармане. Он предупреждающе держит руку на моей груди — мол, вставать нельзя. Наивный придурок.

Оценив позицию, резко бью его коленом в ребра, вскакиваю, захлестываю ремень вокруг горла и сильно натягиваю.

— Стоять! — второй тут же бросается на помощь, но видит стремительно краснеющее лицо своего напарника. В тишине слышен только беспомощный хрип и шорох непроизвольно дергающихся по полу ног. — Не подходи, или я его прикончу. Брось ключи. Не мне, а на кушетку.