Живые мертвые

Живые и мертвые 16

Я вынырнула из ледяной и темной глубины и судорожно вдохнула. Исчезла тяжесть и давление на голову и слух, пропал холод, который сковывал не только тело, но и разум, заставляя мысли течь медленнее, постепенно погружая в безволие.

Я лежала на влажных от пота простынях, но меня знобило. Я вцепилась в одеяло, поджала ноги и свернулась калачиком, тяжело дыша. Сердце оглушительно бухало у меня в ушах. Я накрылась почти с головой, и все равно не могла согреться. Наоборот, казалось, что руки и ноги лишь немеют все сильнее. Так я лежала, дрожа от холода и дурных предчувствий. Снова. Началось то, что довольно давно не беспокоило меня. Мерзкий сон, оставивший после себя тревогу и смуту в душе.

Стараясь успокоиться, я лежала и думала. Я не могла вспомнить, что именно я видела, но оно оставило отчетливый след почти панического страха и отчаяния. Не столько за себя и свою жизнь, сколько за дорогих мне людей. В этом сне с ними происходило что-то плохое. Или должно было произойти, а я не могла этому помешать.

Память упрямо (или милосердно?) отказывалась восстанавливать события сна, и я переключилась на другое. Попыталась отвлечься мыслями о том, а не сходить ли мне за пледом и таблеткой снотворного. Потому что до утра я точно не усну. Вставать ужасно не хотелось, но лежать в постели было все равно, что в сыром мешке.

Щелчок дверной ручки заставил меня вздрогнуть. Я совершенно не слышала шагов, вот еще одно доказательство моего разбитого состояния. Вообще ничего не замечаю. Я приподнялась на локте и повернулась. Дверь отворилась, и в проем просунулась светловолосая голова.

‒ Ты чего орешь посреди ночи? ‒ громким шепотом спросил голос Финна.

Я, стараясь не дрожать, натянула одеяло до подбородка.

‒ Ты что здесь делаешь?.. И я не кричала.

Если честно, я была не уверена. Но мне не хотелось признавать, что я могла кричать от страха во сне.

‒ Пришел узнать, почему ты людям спать не даешь.

‒ Что ты несешь? Ты спишь двумя этажами ниже, зачем тебя принесло?

Должно быть, голос выдал меня, потому что тон Флеймса сменился. Он проскользнул в комнату и прикрыл дверь за собой.

‒ Что это с тобой?

Он сел на край моей кровати, оперся рукой и наклонился, заглядывая мне в лицо. На углу на улице включилась призрак-лампа. Я неохотно покосилась на Финна. Он смотрел на меня с пристальным вниманием.

‒ Ты выглядишь, как привидение, ‒ сказал он. Я невольно вздрогнула. Чуть прищурившись, Финн протянул руку и коснулся моих пальцев. ‒ И руки ледяные.

А вот у него руки были горячие. Или, может, просто тогда мне так показалось. Только сейчас меня начало по-настоящему отпускать. Я не могла унять дрожь.

‒ Как все плохо, ‒ протянул Финн. – Ой, болезная-я-я... тебе надо выпить.  Бренди? Виски? Ром, в конце концов?

Я посмотрела на него, как на умалишенного. Какой еще, к черту, ром.

‒ Чай? Кофе? – Флеймс тем временем вознамерился, похоже, перечислить все напитки.

‒ Чай, ‒ сдерживая улыбку, сказала я.

Выражение лица у Финна сделалось снисходительно-хитроватое, словно он собирался подсыпать мне в чай мышьяк вместо сахара. Да и пусть. Кого обманывать, мне легче стало, когда он пришел. А чашка крепкого, горячего чая сейчас будет в самый раз. Финн ухмыльнулся и встал. Я среагировала быстрее, чем успела подумать, и вцепилась в его руку. Мне не хотелось оставаться одной. Даже на пять минут.

‒ Я… я… ‒ мои мозги напряглись, изобретая оправдание. – Я пойду с тобой.

И вообще, я хотела взять внизу плед.

Финн поднял брови.

‒ Уверена? На лестнице не навернешься? Я не буду тебя ловить. Давно не смотрел, как люди падают. И если ты грохнешься на меня, кости мне все переломаешь, так что ковыляй сама.

Я улыбнулась. Как бы так поточнее объяснить, у меня в голове словно включили переводчик. Сидела бы ты ровно, значили его слова, а то тебя так трясет, что грохнешься и костей не соберешь. Кто за это потом отвечать будет?

‒ Догоняй, ‒ бросил он и быстро ссыпался вниз, когда мы вышли на лестницу. Ступал он почти бесшумно, уж не знаю, почему. Привычка это была или нежелание, чтобы кто-то услышал. Я, поеживаясь, спустилась следом и вошла в уже освещенную кухню. Ночь выдалась теплая и душная, поэтому Флеймс открыл дверь, выходящую в сад, и сейчас пытался справиться с поджигом плиты. Пожалуй, это было чуть ли не единственное, что ему удавалось так себе, потому что в его руках спорилось буквально все. Он сходу осваивал все бытовые приборы и устройства, и это он привел в порядок железную полосу на дорожке у главного входа, которые подточили садовые муравьи. Он тот еще лентяй, но лень ‒ двигатель прогресса, и однажды он сказал «меня достало спотыкаться» и за пару часов управился с нашей старой проблемой. До которой ни у кого вечно руки не доходили. Он же починил кривую и скрипучую дверцу одного из кухонных шкафчиков, потому что скрип действовал ему на нервы.

Я, все еще испытывая апатию, медленно натянула на себя плед, который кто-то оставил на одном из стульев, и села, поджав ноги. Финн выудил из сушилки мою чашку, жестом заправского бармена бросил туда пакетик чая и прислонился к кухонной столешнице, дожидаясь, пока закипит чайник. Он скоро засвистел, выбрасывая маленькие клубы пара.

И вот чашка оказалась в моих руках, и я с удовольствием обхватила ее пальцами, грея ладони. Финн вышел и встал у двери.  Пошарил по карманам в поисках сигарет и зажигалки. Но они остались в гостиной, где он облюбовал диван. Тихо чертыхнувшись, Финн просто прислонился к косяку, глядя в сад, где уже завели свои трели птицы. Я немного попялилась ему в спину, а потом поднялась и, волоча за собой плед, встала рядом с ним. Тихая ночь встретила меня теплым ароматным воздухом ранней осени. Мы немного помолчали.

Меня раздражал контраст света, и я выключила на кухне лампу. Пока глаза не привыкли к темноте, я видела только темно-пестрые пятна сада и четко очерченную верхнюю границу ограды. Небо немного побледнело.