Жизнь как подарок

Часть четвертая. Агата

Часть четвертая. Агата

Ночь сменяла день, день приходил на смену ночи. Сутки тянулись до сумасшествия одинаковыми — с тем же звонком на подъём, с тем же холодным умывальником, в котором вода обжигала пальцы даже летом, с тем же скрипом половиц под шагами дежурной. Олимпиада постепенно поняла, что здесь, бок о бок с ней, живут такие же девочки, как и она, — лишённые родительской ласки и опеки. Они спали на узких железных кроватях, дышали в такт чужим снам и быстро учились не плакать вслух. Помощи ждать было неоткуда.

Еды всегда не хватало. Каша по утрам была жидкой, как туман, и пахла больше котлом, чем крупой. Хлеб резали тонко — так, что ломтик просвечивал на свет. И всё же именно он становился главным сокровищем. Тёмными ночами Липе — теперь уже Лиде — снился родительский дом: тёплая печь, потрескивающие дрова и хлеб, вынутый из жара, с коркой, от которой шёл пар, под радостный смех братьев и сестёр. Запах сна был таким настоящим, что, просыпаясь, она ещё долго ощущала его в горле. Всё это было и совсем недавно, и бесконечно давно одновременно, так что порой казалось: либо этого никогда не было, либо было, но в какой-то другой жизни.

Она подружилась с девочками, которые вскоре поняли: Лида, хоть и из «богатой», как им казалось, семьи, к труду приучена. По вечерам, когда в комнате гасили свет и оставалась лишь полоска луны на стене, они шептались, прятали под матрасами крошки и аккуратно складывали хлеб в узелки. Девчонки собирали его с обедов — старались не есть, откладывали, копили, — а потом несли на рынок. Дорога туда была всегда тревожной: вдруг заметят, вдруг отнимут. Продать удавалось не всегда, поэтому чаще хлеб меняли на разноцветные нитки — яркие, почти праздничные на фоне серой жизни.

Из ниток крючком вязали кружева — при тусклом свете, на коленях, стараясь не уронить петлю. Пальцы мерзли, нить путалась, но узор всё равно рождался. Кружева пришивали к платкам и салфеткам, и тогда на вырученные деньги можно было купить даже конфеты — по одной, чтобы хватило всем и надолго запомнилось. А случалось, собирали на женскую комбинацию, обшивали её кружевами — и за такую вещь удавалось сторговать вяленое мясо, пряные крендели или новый гребень для волос. Гребень берегли особенно: он служил сразу всем — и расчёской, и заколкой, и праздничным украшением к повседневной одежде, напоминая, что даже здесь можно оставаться девочками.

_____________________________________________________________________________

Агата была девочкой постарше — из профессорской семьи. Отец её был врачом, мать — фармацевтом. С самого детства она жила среди запахов сушёных трав, стеклянных флаконов и тетрадей с аккуратными записями. Она впитывала знания так же естественно, как другие дети впитывают сказки: названия растений, способы приготовления настоев, точность доз и ту строгую логику рецептов, за которой всегда стояла чья-то боль.

В их доме лечили всех — и тех, кто мог заплатить, и тех, у кого не было за душой ни копейки. Родители Агаты понимали: бедность не отменяет ни болезни, ни права на помощь. И как ни странно, именно работа с простыми, доступными средствами — травами, кореньями, настоями — часто давала такие результаты, которые позже становились основой новых методов лечения и спасали не одну семью от застарелой хвори.

Когда в детский дом привезли Олимпиаду, которую теперь называли Лидией, Агата сразу обратила на неё внимание. В худенькой, молчаливой девочке было что-то упрямо-живое и гордое, словно внутри неё горел маленький, но упрямый огонёк — такой, который не гаснет даже после жутких потерь, а о том, что случилось с родителями, Олимпиады Агата нечаянно услышала от воспитателей. Этот огонёк Агата узнала сразу. И почти сразу почувствовала желание поделиться тем, что знала сама, — не из жалости, а из узнавания.

Агата была невысокой и худой. Волосы её всегда были туго заплетены в косу — так туго, будто она боялась: стоит ослабить хоть одну прядь, и рассыплется всё остальное. Лицо у неё было спокойное, почти взрослое, без детской беспечности. А глаза — грустные, внимательные, смотрящие чуть глубже, чем положено в её возрасте. Она редко улыбалась и почти никогда не говорила лишнего, словно заранее знала цену словам.

Ей нужен был помощник. Тот, кто умеет больше слушать, чем говорить. Кто не боится выходить за травами на рассвете и после захода солнца. А травы девчонкам были нужны позарез — о здоровье воспитанников никто особенно не заботился. Болели часто, лечились как придётся, и потому приходилось спасать себя самим.

— Олимпиада, расскажи о себе, — как-то спросила Агата.

И сама не понимая почему, Лидия рассказала всё. Про родителей. Про Гришу. Про то, как они обязательно заживут счастливо, когда брат наконец заберёт её из детского дома.

Агата слушала внимательно, не перебивая. Она понимала: Лидия Середа — счастливица. У неё есть братья и сёстры. Пусть сейчас она знает только где Григорий, пусть остальных она давно не видела, но где-то на свете всё же существуют люди одного с ней рода, одной крови.

И, возможно, однажды всё изменится — и за Олимпией придут. Обнимут. Назовут по имени.

А у Агаты не было никого.
Никого, кроме неё — этой счастливой девочки Лидии Середы.

Когда Агата впервые повела Олимпию за дом — туда, где начиналась узкая тропка между крапивой и низкими кустами, — она почти ничего не объясняла. Лишь остановилась на мгновение и сказала тихо:

— Смотри под ноги. И не спеши.

Лида шла молча. Шла осторожно, как идут по месту, где нельзя шуметь. И странное дело — она сразу заметила то, мимо чего другие проходили, не задерживая взгляда. Остановилась, присела, сорвала лист, растёрла его между пальцами. Понюхала. Нахмурилась.

— Горчит… — сказала тихо. — И холодит.

Агата подняла на неё взгляд — внимательный, цепкий, настороженный.

— Это полынь, — кивнула она. — Ты раньше знала?

Лида покачала головой.

— Нет… просто чувствую.

В этом «чувствую» было что-то такое, что заставило Агату замолчать. Не удивиться — именно замолчать. Потому что знание бывает разным. Одно — из книг, слов и повторений. Другое — изнутри, как память тела, которая не помнит начала и не спрашивает разрешения.