Жизнь как подарок

Часть пятая. *****

Часть пятая. *****

Долгое время Олимпиада не могла прийти в себя после гибели Агаты — подруги, которая сделала для неё больше, чем многие взрослые. Агата научила её собирать, сушить и распознавать травы, готовить отвары; показывала, где что растёт и от каких хворей помогает.

Как вышло так, что ребёнок, больше всех боявшийся кладбища, погиб именно там — на кресте?

Может, и правда невеста-утопленница забрала её, как шептались девочки по углам. А может, Агату убил собственный страх — тот самый, что растёт внутри, пока не становится сильнее тела. Или же она заранее чувствовала: кладбищенский крест и есть то роковое место, к которому её ведёт судьба, — и потому боялась сильнее всего.

Вопросов было слишком много. Олимпиада понимала: ни на один из них она не сможет ответить. Во всяком случае — не сейчас.

Агата больше не приходила во снах.

И её кровать ещё долго стояла пустой. Ни одна из девочек не хотела переселяться на неё — не из суеверия, нет. Просто это была кровать Агаты. И этого было достаточно.

Григорий приезжал каждые выходные — усталый, измождённый, почти всегда голодный, но неизменно с подарками.

Олимпиада всю неделю прятала для него под матрасом свои тайные сокровища: то краюху хлеба, то кусочек пирога, который давали только по большим праздникам. Хлеб был чёрствый, пирог — сухой, мало похожий на угощение. Но Олимпия знала: Гриша работает с раннего утра до поздней ночи и экономит на еде, чтобы к концу недели купить хотя бы маленькую металлическую коробочку конфет — такую, чтобы поместилась в карман его старых, протёртых штанов.

— Гришенька… как же я тебя ждала… — она кинулась к нему, не сдерживаясь.

— Привет, сестрёнка, — Григорий крепко обнял её, как единственное существо на свете, способное понять всю боль разлуки. — Ты как тут? Не голодаешь?

— Нет, Гришенька… — голос дрогнул. — Но моей Агаты больше нет…

Олимпиада закрыла лицо руками, будто надеялась спрятать слёзы. Но они текли сами — беззвучно, бесконечно, словно решили никогда не кончаться.

— Олимпия… расскажи мне всё, — тихо сказал Гриша.

Он обнял сестру за плечи и сел рядом на лавочку, понимая: рассказ будет долгим и тяжёлым. Она рассказала обо всём — как хихикали по ночам в спальне, как делились самыми страшными страхами, как решились пойти на кладбище… И вдруг вспомнила слова Агаты, которые тогда выскользнули из памяти.

— Гриша… а у нас есть тётя? — спросила она.

— Есть. А почему ты спрашиваешь, девочка моя? — он повернул Олимпию к себе и заглянул в глаза. В них было напряжение — и страх.

— Мне про неё рассказала Агата. Она слышала от воспитателей, что в детский дом приходила тётя — с намерением меня забрать. И ещё… Агата подслушала разговор с дядей. Там говорили, что им нужна прислуга. Ты об этом что-нибудь знаешь?

— Липочка… тётя у тебя есть. Она замужем за архитектором. Он, кстати, неплохой человек. Детей у них нет. Но чтобы они хотели забрать ребёнка — не знаю. Если уж на то пошло, забрали бы лучше Капоньку: она помладше.

— Гриша… они говорили о прислуге…

Он понял сразу. И ответил мягко, будто отгораживая её от чужой жестокости:

— Какая из тебя прислуга? Посмотри, какая ты худенькая…

И Григорий снова крепко обнял сестру.

— Не переживай. Через месяц-другой я заберу тебя отсюда. До весны потерпи. Совсем немного осталось. Потерпишь?

Они долго говорили — о Гришиных успехах на работе, о тракторе, который теперь кормил всю деревню, о мужиках, что работать не хотят и всё ждут, когда жизнь сама по себе станет полегче, — но она почему-то легче не становилась. Говорили и о доме — о том самом, в котором они когда-то жили с родителями. Дом опустел, притих, словно затаился, и теперь ждал: шагов, голосов, смеха — всего того, что делает стены живыми.

Григорий понимал: Капитолину он сможет забрать из детского дома ещё не скоро. Слишком мала, слишком беспомощна — и слишком много бумаг, вопросов и чужих решений между ней и свободой.

А вот о том, что братьев он, похоже, потерял надолго, признаваться Олимпиаде не хотел. Не сейчас. Не сегодня.

Мальчишек сначала привезли в тот же детский дом. Григорий видел их — растерянных, но живых. А через неделю, когда он приехал снова, директор, не поднимая глаз, сказал буднично, как говорят о мешках с картошкой или списанных кроватях:

"Мальчишек забрали. Перевезли в другой детский дом".

Позже, уже под вечер, ночной сторож — попьяне и по привычке болтливый — проболтался. Сказал вполголоса, будто боялся, что стены услышат:

"Приезжала супружеская пара. На машине. Одного из мальчишек они забрали сразу".

А второго, как и говорили официально, действительно увезли в другой детский дом. Куда именно — не знал никто. Или делал вид, что не знал.

Фамилию, имя и дату рождения детям сменили.

Во избежание всяких неприятностей.

Так это и называлось — коротко, сухо, почти заботливо.

Как будто вместе с новыми записями можно было стереть прошлое: память, родство, руки, которые когда-то держали их за плечи и называли по-настоящему.

Григорий слушал сторожа молча. Не перебивал, не задавал лишних вопросов — просто стоял, стиснув зубы, будто боялся: откроет рот — и вырвется что-то лишнее, опасное.

Внутри поднималась тяжёлая, вязкая злость. Не яркая — нет. Такая злость не кричит и не бьёт кулаками. Она ложится под сердце, как камень, и давит, пока не становится трудно дышать.

Значит, одного забрали.

Значит, второго увезли — куда-то, где его уже нет ни по имени, ни по фамилии, ни по дате рождения.

Григорий ясно понял: в этот момент он потерял братьев. Не физически — по бумагам. По чужой воле. По аккуратным строчкам, в которых было больше силы, чем в его руках, мозолистых от работы.

Он вдруг остро ощутил собственную беспомощность. Все его усилия — трактор, который кормил деревню, ночи без сна, копейки, отложенные на дорогу, — здесь ничего не значили. Здесь решали не те, кто работает, а те, кто подписывает.