Жизнь как подарок

Часть шестая. Харитина

Часть шестая. Харитина

Харитина стояла перед зеркалом и медленно расчёсывала волосы.
Гребень входил в пряди ровно, без усилия, разделяя их, как линии на аккуратно вычерченном чертеже. Волосы ложились на плечи тяжёлым светлым шёлком, и в этом неторопливом движении было что-то успокаивающее — почти гипнотическое.

Кальман любил этот момент. Любил смотреть, как жена не спешит, как ни один жест не бывает лишним, как всё у неё — по порядку.

Он приехал из Польши в Украину ещё до революции — архитектор, человек формы и расчёта. Здесь он и встретил Харитину: девушку из благородной семьи, с хорошим образованием, ясным умом и туго заплетённой светлой косой.
Блондинки ему нравились всегда.
А тут — ещё и ум, точный, холодный, почти мужской.

Он сделал предложение быстро. Ответ получил сразу.

Харитина была умна. И расчётлива.
Иногда Кальман ловил себя на мысли, что слишком.

Он любил её искренне, глубоко, без остатка. Но одно оставалось для него непонятным и тревожащим: Харитина не хотела детей.

— Не время, — говорила она.

Это «не время» было без даты, без ориентира, без будущего.
Харитина не знала, когда оно наступит. Или знала — но не считала нужным делиться.

Кальман же хотел детей. Хотел продолжения. Хотел видеть в доме светлые головы, слышать шаги, смех, шум — всё то, что делает дом живым.

Он смотрел, как Харитина расчёсывает волосы.
Она знала — когда он смотрит.

И потому каждый раз, когда ей нужно было что-то изменить, получить или направить разговор в нужную сторону, она вставала к зеркалу и брала гребень.

Пряди медленно скользили между пальцами.
Кальман расслаблялся. Становился мягче, тише.
И, как показала жизнь, в такие минуты он соглашался почти на всё.

— Милый, — сказала Харитина, не оборачиваясь, — тебе не кажется, что надо что-то делать?

Она слегка тряхнула волосами, и они рассыпались по плечам живым светом.

— Что ты имеешь в виду, дорогая? — отозвался он.

— С тех пор как комиссары в городе взяли власть в свои руки, мне приходится вести хозяйство самой. А это… — она сделала паузу, — нелегко.

Она чуть повернулась, и из-под кружева пеньюара показалась тонкая линия ноги. Не демонстративно — как будто случайно.

— Тиночка… — Кальман устало провёл рукой по лицу. — Ты знаешь, как сейчас сложно. Работа, бумаги, новые порядки… Я ведь предлагал уехать. В Польшу. В Париж.

— Знаю, — мягко сказала она.

Харитина никогда не объясняла, почему не хочет уезжать.
Но и Кальмана не отпускала.
Работать она не любила. А жить красиво — умела.

Она почувствовала: нужно зайти с другой стороны.

— Милый… — её голос стал тише. — Помнишь, я говорила тебе о детях моей сестры? Они сейчас в детском доме.

Кальман поднял глаза.

— Помню. Я тогда предлагал взять их под опеку. Но ты сказала, что плохо себя чувствуешь, что дети — это шум, суета… — Он помолчал. — Ты передумала?

Харитина медленно отложила гребень.

— Всех мы взять не сможем. Но одну девочку — да. Она почти взрослая. Скоро четырнадцать.

— Та самая? — осторожно спросил он. — Та худенькая? Ты тогда сказала, что она болезненная.

— Это было давно, — ответила Харитина. — Сейчас она выросла.

Она провела рукой по пеньюару.

— Видишь? Я купила его у девочек из детского дома. Они продают вещи, которые шьют сами. Этот — сшила она. Моя племянница.

Кальман прищурился.

— Как ты узнала?

— Я увидела её на рынке. Она меня не помнит.---
Харитина чуть улыбнулась.
— А я её — да.

— Ты сказала ей, кто ты?

— Нет, — она накрутила прядь на палец. — Мы скажем потом. Вместе. Когда придём забирать её.

Кальман задумался.

— А если взять и других? Мальчиков? Капочку?…

Харитина выпрямилась. Взгляд стал твёрже.

— Кальман. Всех детей мы не прокормим. А одну девочку — можем. Пусть хоть немного поживёт в семье.

Он посмотрел на неё долго.
И, как всегда, уступил.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет так, как ты хочешь.

Он обнял её крепко, почти жадно.

— А сейчас… — прошептал он, — будет так, как хочу я.

Харитина закрыла глаза.
Улыбка тронула губы — лёгкая, почти незаметная.